Было совсем невероятным, чтобы мы в этот погожий апрельский день не могли долететь до станицы Вешенской. В Ростовском аэропорту нам сказали, что «погода есть, можно лететь», и вдруг через час лёта из пилотской кабины грохочущего, как консервная банка, старенького самолета легко выскользнула второй пилот Валя и чуть смущенно сказала:

— Базки закрылись. Где будем садиться — в Боковской или Миллерове?

Поскольку Боковская расположена километрах в сорока от Вешенской, а Миллерово — в ста сорока, то, конечно, мы с Анатолием Калининым избрали Боковскую. Избрали и были наказаны. Минут через тридцать Валя еще более смущенно обратилась к нам:

— Боковская тоже закрылась, придется возвращаться в Миллерово.

Что было делать? Оставалось возвращаться в Миллерово, при всем том, что полет в данном случае не доставлял никакого удовольствия.

На этот раз мы на себе испытали всю сокрушительную силу ветров, хозяйничающих над полями Ростовской области. Вскоре самолет пошел на посадку. Замелькали вперемежку черные и зеленые поля, и мы наконец полной грудью вдохнули наполненного свежим ветром донского воздуха. В Миллерове уже знали о том, что нам пришлось возвращаться, — около места посадки нас ожидала машина. Да, на этот раз мы особенно ощутимо почувствовали преимущество автомобильного транспорта перед «полевой авиацией».

Было неизъяснимо легко и радостно смотреть на поля, на густо зеленеющую озимку. Видеть снова и снова те самые станицы и далекие хутора, к которым нерасторжимо привязано твое сердце. Череда воспоминаний возникла сама по себе. Невольно пришли на память слова одного старого казака, сказанные мне когда-то еще до войны на хуторе Андроповском: «Шолоховские места начинаются от Миллерова». Слова были сказаны до войны, но запомнились некоторой своей несообразностью: «шолоховские места» сейчас всюду, на всем земном шаре, ибо нет сейчас на земле народа, который бы не знал шолоховских произведений.

Течение времени, события истории все больше увеличивают не просто популярность шолоховских произведений, но и понимание миллионами разноязычных читателей потрясающей глубины, высокой правдивости и человечности шолоховских образов. Смешными и нелепыми являются попытки некоторых современных «ценителей» литературы принизить, заземлить то, что такому «заземлению» не поддается.

…Скоро вокруг асфальта замелькали хатки, только-только опушенные зеленой кисеей деревья. Справа вынырнул высокий профиль элеватора. Мы подъехали к реке. Дон катил свинцовые воды. Наплавной мост еще не был протянут. Мы вышли из машины. В ожидании парома на берегу столпилось несколько пожилых женщин в черных плюшевых шубейках. Откуда они, эти шубейки, которые нигде, как на Дону, вы не увидите? И ни в сельпо, ни в каких магазинах не найдете. Значит, сохраняют, хранят из года в год, чтобы в праздники надеть и вот так, как сегодня, отправляясь в соседнюю станицу в гости, покрасоваться в них…

Сколько раз я бывал в Вешенской, и в ту давнюю уже пору, когда у Дона еще стоял покрашенный в голубую краску деревянный дом Шолоховых, и уже в послевоенные, и в совсем недавние годы. Широкий, гостеприимный новый дом, в котором всегда бывало шумно от звонких голосов детей и внучат Шолохова, а то и от гостей, приезжающих к Михаилу Александровичу из Ленинграда, Москвы, Ростова, Грузии, с Кубани, из Финляндии, ГДР и многих других стран. Невольно в этих случаях возникала мысль: когда же писать Михаилу Александровичу? Но Шолохов с неизменным радушием встречал гостей, поглядывал на них своим улыбчивым взглядом, посмеивался и шутил по разным житейским поводам. Здесь когда-то он встречал и Юрия Гагарина, в память которого на станичной площади, на том самом месте, где выступал первый космонавт мира, — сейчас памятная плита.

Михаил Александрович встретил нас на пороге дома.

— Где же вы пропали, неудачные летчики? — сказал он. — Я по всем телефонам звоню, разыскиваю вас. Давайте сразу за стол, а то у Марии Петровны все уже пережарилось.

Шолохов был в хорошем настроении и лишь шутя упрекнул нас, что мы с Анатолием Калининым приехали в Вешки на день позже, не так, как недели за две до этого договаривались в Москве.

В этом году была трудная зима и не менее трудная для хлеборобов весна. Пришлось много пересевать вымерзших из-за отсутствия снега озимых.

— Но мы, кажется, ничего, справились? — обратился Михаил Александрович к секретарю Вешенского райкома партии Николаю Александровичу Булавину.

— Да, справились, все, что следовало, пересеяли, — ответил, скорее, для нас, чем для Шолохова, Булавин.

— Думаем, что и урожай будет приличный? — все так же, обращаясь к Булавину, чуть требовательно спросил Шолохов.

— Надеемся, — ответил Булавин. — Метеорологи дождик обещают.

— Дожди должны пройти… Погода наступила теплая, — сказал секретарь Ростовского обкома партии Михаил Ефимович Тесля.

— Ну, если секретарь обкома по идеологии обещает, дожди должны быть обязательно, — сказал, улыбаясь, Шолохов.

— Михаил Александрович, — спросил я, — какое впечатление от статьи английского писателя Джека Линдсея, которую мы печатали в «Огоньке»?

— Да ничего… Только, по-моему, он перехвалил автора.

— Мы ему не подсказывали, что писать.

— И за то спасибо… А почему это вы решили опубликовать эту статью?

— Редакция «Огонька» готовит для выпуска в издательстве «Правда» к пятидесятилетию вашей литературной деятельности сборник, в котором будут выступать и наши советские и многие зарубежные писатели. Джек Линдсей откликнулся на нашу просьбу. Нам показалась его статья очень интересной, вот мы и решили познакомить читателей с тем, что думает о вашем творчестве один из видных английских писателей… Сейчас мы получаем и другие статьи…

— Да, это верно… В сентябре двадцать третьего года я впервые напечатал в Москве свои рассказы…

— Вам было тогда всего восемнадцать лет?

— Было и восемнадцать, — еще раз улыбнулся Шолохов.

— Михаил Александрович, — сказал Тесля, — книга Константина Приймы «Тихий Дон» сражается» на днях выходит в Ростовском издательстве.

— Прийма написал серьезную книгу, — заметил Анатолий Калинин. — Читатели получат большой материал об истории изданий «Тихого Дона» за рубежом…

За окном садилось солнце. Наш фотокорреспондент Николай Козловский нервно поглядывал то на окрашенные багряным цветом окна, то на сидящих за столом.

— Пойдемте на воздух, — взмолился он. — А то будет темно, ничего не сниму.

Мы вышли во двор. От Дона тянуло сырым ветерком. Михаил Александрович направился к скамейке, стоящей над обрывом, спускавшимся к реке. За Доном в розовато-голубой дымке протянулись кусты краснотала. Где-то слышалась протяжная песня, Шолохов прислушался.

— Хорошо поют станичники, — сказал он.

Мы уже знали о том, что Михаил Александрович недавно был на выступлении Донского ансамбля песни и пляски. Поддержал ансамбль добрым словом, одновременно посоветовал не забывать старые донские песни, а потом вместе с Марией Петровной спел одну из казачьих песен.

Мы спросили у Михаила Александровича о его ближайших планах.

— О литературе мы поговорим завтра с утра, — ответил он.

— А нелитературные планы?

— Гости должны быть у меня из Казахстана… Я почти каждый год наезжаю к ним и поработать в тишине и поохотиться… А этим летом у себя казахов принимать буду… Из Грузии собираются приехать к осени…

— Михаил Александрович, — сказал Тесля, — вы старый друг рабочих «Ростсельмаша». Они в этом году начинают выпускать новый комбайн «Нива». Ростсельмашевцы ожидают вас у себя на заводе.

— Ну, почему же меня одного? Вот с Анатолием Калининым, пожалуйста… С другими писателями…

— И текстильщики в городе Шахты ждут вас… К строительству комбината вы имели прямое отношение… Все знают, что вы ставили вопрос перед правительством о строительстве текстильного комбината. Комбинат начал работать — текстильщики ожидают вас в гости.

— Хорошо, подумаем… Подумаем… Может, они ко мне приедут… — сказал Шолохов.

Солнце уже закатилось за крыши домов, стало совсем прохладно.

— Ужинать будем? — спросил Михаил Александрович.

— Да что вы, после такого обеда!!!

— Ну, хорошо, отдыхайте с дороги… Она у вас сегодня была нелегкой, а завтра в восемь утра встретимся.

…Яркое апрельское утро ослепило окна нашего номера. Я открыл окно. Прямо перед гостиницей виден был Дон и переправа. К причалу неторопливо подходил паром. Когда-то, побывав впервые, за несколько лет до войны, у Михаила Шолохова, я написал стихи «В станице Вешенской». Начинались они так:

И сейчас к берегу подходил паром, но только сплошь забитый грузовыми и легковыми автомашинами. Утром и вся станица с ее новыми зданиями и какой-то новой строгой простотой выглядела удивительно пригоже и чисто. Как и накануне, на пороге нас встретил Михаил Александрович.

— Ну, к столу… Попьем чаю и уединимся.

Вскоре мы перешли в кабинет. На столе лежали горкой письма. Рядом сними — недавно вышедшая поэма Феликса Чуева, посвященная Юрию Гагарину.

— Располагайтесь, — сказал Михаил Александрович.

Он вышел и вернулся с большой папкой.

— Это записи недавно умершего Михаила Федоровича Лукина.

Мы знали о том, что Шолохов встречался не раз с Лукиным. Судьба этого генерала оказалась очень нелегкой. Осенью сорок первого года он командовал на Западном фронте 19-й армией… В октябре в районе Вязьмы армия попала в окружение. Лукин был тяжело ранен. В бессознательном состоянии был взят в плен. Всю войну находился в немецких лагерях. Вел себя очень мужественно. Плюнул в физиономию предателя Власова, предлагавшего Лукину изменить Родине. Затем после победы в числе других вернулся в Москву и работал преподавателем в одной из военных академий.

Несколько лет назад в Ростове генерал Лукин встретился с Михаилом Александровичем. Беседы их продолжались не один день.

Теперь его записки, перепечатанные и аккуратно подобранные лист за листом, Шолохов держал в руках и глуховатым голосом, неторопливо выбирая нужные места, читал нам с Калининым.

— Вот трагическая судьба честного генерала, — сказал Шолохов, оторвавшись от записей. — Не так все просто было на войне, как некоторым кажется. Лукин рассказывал здесь о том, что уже самые первые дни войны показали, учения в мирных, довоенных условиях далеко не соответствовали тому, что поднесла война. И не все и не каждый вели себя одинаково.

— Недавно я читал статью одного из наших критиков, — сказал Калинин. — В этой статье утверждалось, что война сглаживает, делает похожими одного на другого людей, стирает их индивидуальности, унифицирует характеры…

— Как же так стирает? — Шолохов словно бы продолжал свою собственную мысль. — Каски действительно одинаковые, но под касками люди разные, непохожие друг на друга… Да и как можно сгладить характеры? Жизнь человеческая часто складывается драматично, а порой даже трагически… Вот Лукин, как он описывает свое возвращение из плена? Попробуйте сгладить его трагедию… У некоторых товарищей создается неправильное представление о писательском труде… Хотят, чтобы герои были описаны, словно бы они все время находятся на марше, навытяжку стоят перед писательским взором… Конечно, и Лукин мог бы покинуть армию, но не захотел… Совесть не позволила… Уже в плену ему показывали окровавленный партбилет одного из генералов… Он погиб, пытаясь выйти из окружения… Война — это всегда трагедия для народа, а тем более для отдельных людей… Люди обретают себя в подвигах, но подвиги эти бывают разные… Такие, как Лукин, обретают себя как личности и в трагических обстоятельствах… О войне нельзя писать походя. Слишком это все ответственно.

Шолохов говорил, а я вспоминал осень 1941 года. В ту пору я находился в одном из московских госпиталей. Помнится, ко мне приезжали мои друзья, с которыми мы вместе служили в газете 19-й армии «К победе». Они рассказывали о приезде в нашу редакцию Михаила Шолохова, Александра Фадеева и Евгения Петрова. Они в подробностях передавали долгие беседы с нашими армейскими журналистами, среди которых было и несколько ростовских писателей. Таким образом, Михаил Александрович хорошо знал обстановку, сложившуюся осенью 1941 года на Западном фронте.

— Все время думаю, как воссоздать правду о том, что было. Это не так бывает просто, да и не всем хочется иногда читать эту правду… Но хочется читать правду, а неправду писать не хочется… Да и не имеем мы на это права, — говорил Шолохов. — Особенно осторожно надо обращаться с теми, кого называешь собственными именами. Не надо показывать, что если ты писатель, то тебе можно все и выдумывать и преувеличивать, пренебрегая исторической правдой, возвеличивать одних за счет преуменьшения и даже уничижения других… А совсем рядом находясь с событиями, мы, к сожалению, иногда и делаем такие ошибки… Вспомните, через сколько лет Толстой приступил к «Войне и миру»?

…И опять вспомнились слова Александра Александровича Фадеева, сказанные мне летом 1953 года: «Некоторые мои друзья сочувствовали мне за критические замечания, сделанные в мой адрес по «Молодой гвардии». Конечно, мне было не очень приятно все читать… Но теперь, когда прошло время, я узнал новые, дополнительные факты, в частности о том, что в Краснодоне, кроме молодогвардейцев, была еще и подпольная партийная организация. Получается так, что я должен благодарить за эти критические замечания».

— От правды никуда не денешься, — продолжал Шолохов. — Хотя за нее бывает не просто иногда бороться… Так было и с «Поднятой целиной». Помните главу о раскулачивании? Не хотели некоторые деятели пропускать ее. Как же не пропускать, если все это было? Было. Жесткая, но правда. Я не мог публиковать роман без этой главы. Пришлось обратиться к Сталину и рассказать ему о моих трудностях. Вопрос был решен мгновенно. Сталин даже рассердился… Как же можно было без этого? Ведь тогда и события уменьшаются и снижаются до бытовых описаний… Только и всего.

…Снова невольные воспоминания. В 1954 году в «Огоньке» оказались первые главы второй книги «Поднятой целины». Они появились после долгого перерыва. Шла война, и Шолохов отложил, естественно, роман. Досужие литературные сплетники болтали, что второй книги не будет… Но сплетники есть сплетники, а здесь были прекрасные главы, и трагические и насыщенные неповторимым шолоховским юмором. А главное — в них снова была правда жизни. Именно тогда произошла беседа с одним деятелем, который, морща гримасой лицо, говорил мне: «Знаете, как-то нехорошо, что Давыдов встречается с Лушкой в степи… Все-таки председатель колхоза». Я ответил тогда: «А где ж Давыдову еще встречаться с ней?»

Мы тогда опубликовали эти главы в «Огоньке», и читатели восторженно их приняли.

— Я разговаривал недавно с одним добрым собеседником, — говорил Михаил Александрович, — высказывая свои сомнения всяческие, вспоминал историю главы о раскулачивании… Собеседник сказал мне: «Тогда не боялись писать, что ж вам сейчас беспокоиться?» А беспокоиться, конечно, приходится не столько о трудностях при встречах с людьми, боящимися правды, но, главное, о том, как наиболее точно эту правду написать…

— Пишете сейчас? — спросил я осторожно.

— Конечно, пишу… На рассвете, когда никто не мешает и хорошо думается… Каждый день… Медленней, чем хотелось бы, но каждый день…

…Мы уже сидели больше трех часов. Весна разливала за окнами свое тепло… А мы все слушали чуть глуховатый голос Михаила Александровича и любовались про себя им, как всегда, подтянутым, вобравшим огромный заряд мысли, поверявшим нам свои сокровенные думы. И казалось, все ушло куда-то далеко. Был только кабинет, заполненный весенним светом, и рядом сидящий любимый наш писатель. И вдруг в эту тишину ворвался телефонный звонок. Шолохов снял трубку. Это была междугородная. Шолохова вызывал Крым. Михаил Александрович слушал, изредка прерывая далекого собеседника вопросами. А когда разговор закончился, сказал:

— В Крыму много виноградников померзло… Беда. — И вздохнул: — Суровая и бесснежная зима была… У нас тут тоже виноград померз… Вот и Мария Петровна жалуется.

— Я пришлю черенки, — сказал Калинин.

— Спасибо, Толя. — Шолохов тепло посмотрел на Калинина.

Подходила пора отъезда. До вечера мы должны были вернуться в Ростов. Да и не хотелось больше утомлять нашего радушного хозяина, не хотелось мешать ему работать. Мы вышли на крыльцо и остановились возле белой березки, что стоит у дверей шолоховского дома. Теплый воздух шел от переливавшегося под солнцем Дона.

Мы обнялись с Шолоховым.

— Приезжайте, — сказал он. — Приезжай, сынок, — обратился Михаил Александрович к Анатолию Калинину.

Молча мы подъехали к парому и только там, уже переправляясь через Дон, скупо заговорили.

Машины резко пошли в гору. Слева от нас мелькнула дорога в хутор Кружилин. Провожавший нас секретарь райкома партии Булавин сказал, глядя в сторону хутора:

— Здесь родился Михаил Александрович. Мы вернули на место хату, где он родился. Кто-то ее уже передвинул в другое место. Много людей приезжает сюда. Хотят видеть все шолоховское… Мы думали музей открыть в этом доме, да Михаил Александрович сказал: «Рано». Запретил, одним словом.

На границе Вешенского и Боковского районов мы вышли из машины, чтобы попрощаться. Чудодейственная донская весна нахлынула на нас пением жаворонков, первой травой, первыми голубыми и желтыми полевыми цветами. И было радостно и светло на сердце. Что-то еще произошло в жизни такое, что никогда не забудется.

Мы сели в машины, захлопнули дверцы и взяли курс на Ростов.

1972