Вместе с ростовскими работниками мы — Евгений Поповкин и я — летели к Михаилу Александровичу Шолохову. Накануне получили от него телеграмму: приезжайте, поедем на Хопер, будет добрая уха… Легкий самолет низко пролетал над полями. Четко видны были животноводческие фермы, колхозные постройки, хутора и станицы. Широко лежали поля. Был август 1961 года. Урожай на Дону в тот год собрали превосходный. Председатель Ростовского облисполкома Иван Ильич Заметин рассказывал, как шла уборка. Настроение у наших спутников было приподнятое. Таким настроением заражались и мы, летя в станицу Вешенскую. К этому настроению еще прибавлялось волнение перед встречей с Михаилом Александровичем. В памяти у меня оставался его довоенный дом, в котором я побывал перед войной, и встреча с Шолоховым, когда я, еще желторотый ростовский поэт, приехал к нему, чтобы уговорить его сниматься в короткометражном документальном фильме, который предполагала выпустить Ростовская кинохроника. Помнится, Шолохов посмеивался по этому поводу, говорил, что не умеет позировать, да это и вообще не нужно, раз фильм хроникальный. Я уж и не помню все подробности дипломатических переговоров, но фильм, который мы с режиссером П. Василенко назвали «У тихого Дона», все же был сделан. Сохранился он или нет, не знаю, хотелось бы, чтобы сохранился, так как он запечатлел Шолохова, работавшего в ту пору над четвертой книгой «Тихого Дона».
Шолохов был еще молод в те годы. Ему едва перевалило за тридцать, но он был знаменит не только в писательских кругах, его знали не только в округе Вешенской станицы, но все донское население повторяло легенды о Шолохове, называя его попросту Ляксандрыч. Несколько старых казаков считали, что Щукарь написан с них. Неподалеку от Вешенской расположен хутор Андропов. Я бывал в те дни на этом хуторе, и один из дедов всерьез уверял меня, что это именно он Щукарь. В доказательство дед показывал мне губу, за которую, по его словам, некогда зацепился крючок. Довольно быстро бегал и всячески демонстрировал бойкость. Дед был неграмотным, но все, что написано в «Поднятой целине» про Щукаря, знал отменно.
Очарование, правда «Тихого Дона» окружали каждого, кто бывал в те годы в районе Вешенской. Покорял и сам Шолохов простотой, доступностью людям и каким-то особым проникновением в душу собеседника. С тех пор я и не был больше в станице Вешенской. И вот теперь мы летели в гости к Михаилу Александровичу. Засипела широкая, изогнутая полоса Дона. Замелькали под нами дома станицы Базки, расположенной наискосок от Вешенской. А вскоре мы уже въезжали в шолоховское подворье.
Михаил Александрович встретил нас на крыльце дома. Он стоял в белой рубашке с короткими рукавами, и ветер перебирал уже седые его волосы. Расцеловавшись с нами, Шолохов сказал:
— Ну, братцы, умывайтесь — и за стол. Перекусим немного, а потом отправимся на Хопер.
Но, как и всегда в таких случаях, за столом пошел долгий разговор о самом разном: об урожае, о строительстве дороги, которую прокладывали в ту пору от Миллерова к Вешенской… Михаил Александрович ожидал к себе в гости скандинавских книгоиздателей, с которыми давно поддерживал тесную связь. Он рассказывал нам о том, как предполагает встретить издателей, какие вопросы с ними обсудить. Звучали стихи и песни… Вдруг в комнату вбежала дочь Шолоховых Светлана и закричала:
— Вы здесь сидите, а в космосе летает Герман Титов!
Это была приятная новость. Зазвенели чарки за здоровье Германа Титова, за успех его полета. Михаил Александрович посмотрел на часы и сказал:
— Предлагаю ехать, а то просидим здесь весь день и не увидим Хопра, да и стерляжьей ухи не попробуем.
По мягким проселкам катили машины к Хопру. Он здесь был неширок, быстр и удивительно красив. Невысокий крутой бережок, на котором мы остановились, и противоположный, с песчаными плесами, низко склонившимися к воде вербами. Незаметно пролетели часы на свежем степном ветру, под августовским солнышком. Время от времени мы включали в машине радиоприемник и слушали сообщения о полете Титова… А потом наступил звездный вечер. Ярко горел у берега костер. Зазвучали старые донские песни. Мы услышали, как хорошо, с душой поет Мария Петровна, как выделяется в хоре ее низкий звучный голос. Около костра оказались казаки, близко знакомые Шолохову, и один из них с прибаутками рассказывал, как ходил в отступ, как хлебал горюшко в гражданскую войну. Он говорил, а поглядывал все на сидевшего Михаила Александровича, шевелившего палкой костер. Шолохов хитро улыбался, одними глазами, понимая, что эти байки казак рассказывает не для нас, а для него, но поскольку он уже не единожды их слышал, то пусть послушают и гости.
От реки шла прохлада, мы полулежали вокруг костра и смотрели на звездное небо. И было непросто соединить в одно и рассказы бывалого казачины, и полет в космосе: очень уж короткий срок был между одним и другим.
…Спали мы в большой палатке, на соломе, покрытой брезентом. Раннее солнце разогнало нестойкий туман над Хопром, и все стали выбираться на воздух. Студеная вода быстро согнала сонное оцепенение. До завтрака все разбрелись кто куда. Михаил Александрович присел на деревянный ящик. Утро сияло. Пахло свежескошенным сеном. Небо голубое, чистое, без единого облачка. Шолохов смотрел на сверкающую у ног воду. Он был задумчив и словно бы рассеян. Я спросил:
— Как, Михаил Александрович, пишется?
Шолохов не ответил. Я не стал больше его тревожить вопросами.
— Вот тут все, в этой степи, и прошло… Здесь, — сказал он после долгого молчания. — Не помню, сколько было, пятнадцать или шестнадцать лет мне, приговорили к расстрелу. Круто обошелся с кулаком… Ожесточение было… Два дня ждал смерти… А потом пришли и выпустили. — Шолохов усмехнулся. — Жить очень хотелось.
Бывают у всех людей часы раздумий и воспоминаний… Видимо, и тогда воспоминания нахлынули на Михаила Александровича. В полдень он сказал:
— Поедемте, я вам еще покажу красивые места.
И снова по узкому проселку покатили машины. Кругом нас лежала бугристая степь, поросшая кустарником, пересеченная небольшими балками и оврагами. В одном месте машины остановились. Михаил Александрович пошел впереди всех. Потом остановился и тихо сказал:
— Здесь кругом похоронены мои товарищи. Под каждым бугром.
Мы молчали. Затихли шутки, все как-то посерьезнели. Шолохов нагнулся и среди бурого полынка отыскал несколько жестковатых цветков.
— Бессмертник, — проговорил он, раздавая нам по цветку.
Уезжали мы из Вешенской в Ростов уже машинами. Михаил Александрович со своей семьей стоял на крыльце, все в той же белой рубашке, и махал нам рукой:
— Приезжайте еще…
В апреле 1961 года в журнале «Огонек» я опубликовал статью «Над бесценными рукописями «Тихого Дона». Известно было, что война докатилась до станицы Вешенской. Старый дом Шолохова был разбит. От осколка немецкой бомбы погибла мать Михаила Александровича. Сам Шолохов в то время был на фронте. Наши войска, занимавшие оборону по Дону, находились в Вешенской. Тогда-то и были найдены на земле страницы рукописи «Тихого Дона» и личная переписка Шолохова. Естественно, мало кто мог задуматься, что это и есть драгоценные рукописи. А кто и задумался, то, может, уже и поздно было. Все же часть черновиков подобрал неизвестный танкист и передал Шолохову. К сожалению, за это время остальные исчезнувшие черновики не разысканы. То ли пропали окончательно, то ли у кого еще хранятся. Но есть к другая сторона этого вопроса. Многие читатели «Огонька» отозвались на статью письмами, желанием помочь в розысках рукописи. Эти письма воссоздают картину тех дней в станице Вешенской и свидетельствуют об огромной любви к писателю.
Что же было в станице Вешенской во второй половине 1942 года? Вот как об этом пишет подполковник в отставке Александр Иванович Уркин из города Камень-на-Оби в Алтайском крае: «Я немного в курсе дела. Во время боев в районе ст. Вешенской я был на этом участке фронта. Один из батальонов 97-й стрелковой дивизии, которой командовал в то время генерал-майор Запорожченко Михаил Иванович, располагался в самой станице. Передовая линия фронта проходила по левому берегу Дона. Дом М. А. Шолохова двухэтажный и стоит почти на самом берегу, — он, конечно, был использован как наблюдательный пункт нашим батальоном. Немцы не могли не заметить этого и вели артобстрел этого дома. Были прямые попадания снарядов в дом.
В то время я состоял на службе при штабе 63-й армии и по делам службы был в 97-й стр. дивизии, в том числе и в батальоне, который располагался в Вешенской. Это было в конце ноября или буквально в первых числах декабря 1942 года (а 12 декабря Вешенская нами уже была оставлена, и мы перешли в наступление). Переходя по блиндажам в окопах (дело было ночью), я разговаривал со многими солдатами. В одном из блиндажей было до десяти солдат, с которыми я задержался дольше. Во время разговора закурили. Меня угостил из своего кисета один солдат. Когда я начал отрывать бумажку для цигарки из аккуратно свернутого пакетика, то обратил внимание на то, что бумага исписана фиолетовыми чернилами. Я развернул весь пакетик бумаги и начал читать написанное. С первой же страницы я понял, что это рукописи М. А. Шолохова «Тихий Дон». Солдаты мне рассказывали, что в дом попал снаряд и разбил там шкафы и ящики, а бумагу повсюду разносит ветром.
Пройдя по окопам, я отобрал у солдат рукописи более двадцати листов. Все листы были разрознены, очень мало было порядковых страниц. Вернувшись в штаб батальона, я приказал командиру батальона (за давностью времени фамилии его я не помню) собрать в доме Шолохова все до единой бумажки, запаковать в ящики и отправить в хутор Березовка, где размещался штаб дивизии. Он обещал сделать это с наступлением рассвета, а я уехал в штаб армии с докладом о результатах своей поездки в 97-ю с. д.
В штабе я сразу же рассказал о своей находке заместителю начальника особого отдела 63-й армии подполковнику тов. Беленькому. Он возмутился вместе со мной тем, что местные власти так беспечно отнеслись к сохранению архивов Михаила Шолохова. Ведь архив можно было сохранить без особого риска. Немцев в станице Вешенской не было. Немцы были только против Вешенской на правом берегу Дона. Станица Вешенская с 9 июля по 12 декабря была только на линии фронта, но там все время были наши части. К сожалению, руководители района обитали по хуторам за 15—20 км от Вешек. Мне приходилось кое-кого случайно встречать в Солоновке, в Березовке. А в Вешенской был только один наш батальон. Вот почему так случилось с архивом.
Хотя бы примерное содержание найденных мною страниц сейчас я не помню. Подполковник Беленький взял у меня листы рукописи и обещал доставить их по назначению. Вскоре мы пошли в наступление, а потом меня из этой армии перевели в другую. Больше с Беленьким я не встречался и дальнейшей его судьбы не знаю…»
А вот письмо подполковника С. Д. Заики: «Летом 1942 года, когда немецко-фашистские орды подходили к р. Дон, я работал в то время в штабе артиллерии 28-й армии, руководил в какой-то мере переправой артиллерийских частей армии через переправу в станице Вешенской.
На второй день переправы ко мне подходит командир одного из артиллерийских полков 28-й армии (номера полка сейчас не помню) подполковник Эристов и говорит: «…Пройдись со мной и посмотри, какой я клад подобрал у дома Шолохова. Думаю, что оценивать его в золоте вряд ли возможно…»
Пройдя с тов. Эристовым несколько шагов по направлению к дому Шолохова, мы подошли к грузовой машине. Тов. Эристов забрался в кузов этой машины и начал показывать мне огромные пачки рукописей, приговаривая при этом: «…Смотри, это ведь золото. Это ведь «Тихий Дон», а это «Поднятая целина». После войны за все это мне большое спасибо скажут…»
Фронтовая жизнь сложилась так, что я больше не встречался с тов. Эристовым и не знаю дальнейшей его судьбы, а главное, не знаю дальнейшей судьбы тех рукописных материалов Шолохова, которые были подобраны в станице Вешенской».
Из далекого Приморского края, города Сучана, пришло письмо подполковника Василия Васильевича Зуева. Он писал: «В мае месяце 1942 г., еще до подхода немецких войск к р. Дон, в составе 828-го стрелкового полка 197-й стрелковой дивизии прибыл в станицу Вешенскую. После короткого отдыха наш третий батальон переправился на правый берег р. Дон, где на высотах заняли оборону. Основные силы дивизии находились на левом берегу р. Дон, непосредственно в станице Вешенской. Вторично в станицу Вешенскую я попал 7 ноября 1942 г., после короткого отдыха во втором эшелоне, заняли передний край обороны наших войск в станице Вешенской. Днем многие солдаты и офицеры приходили посмотреть на дом, в котором жил и трудился выдающийся писатель Михаил Александрович Шолохов. Дом был поврежден осколками авиабомб, снарядов и избит пулями. Много во дворе, в квартире валялось листов, которые мы собирали и складывали в оставшиеся ящики и шкафы. В это время в дом приходили старушки, которые много рассказывали о М. А. Шолохове. Они рассказывали, что до войны им помогал М. А. Шолохов. «Наш Мишенька» — так называли они М. А. Шолохова. Приятно было слушать рассказы о замечательном писателе, отзывчивом, душевном человеке. Из рассказов видно было, как он близок простым людям. Говорили так: «Кто мог дать лучше совет — М. А. Шолохов, кто может не отказать в помощи, как не М. А. Шолохов». Они говорили, что кое-что из оставшегося в доме они взяли к себе на сохранность. Жили они на юге-восточной окраине станицы Вешенской в отдельном домике. Может, и сейчас что осталось там.
Мне кажется, что есть надобность, обратиться к бывшим воинам 197-й стрелковой дивизии, которая обороняла станицу Вешенскую с мая 1942 года по декабрь 1942 г. Видимо, помнят эти дни и события политработники 197-й стр. дивизии. Оставшиеся в живых защитники станицы Вешенская помогут разыскать ценные рукописи. К немецкой армии рукописи попасть не могли, т. к. станица Вешенская не сдавалась.
Можно обратиться к моему старому другу, с которым вместе воевали в то время, к бывшему ст. сержанту Сыткову Ивану Васильевичу, который часто бывал в станице Вешенской и, может, помнит что-нибудь о рукописях М. А. Шолохова.
Частая смена местожительства прервала нашу переписку, и я точно адрес не помню. Он жил в г. Прохладном».
И наконец, среди многих писем, еще одно — от Ивана Ивановича Мирошникова, живущего в городе Каменске Ростовской области: «Это было, кажется, в июне или июле 1942 года. После тяжелого боя наша 192-я стр. дивизия вынуждена была отойти с последних позиций на правобережье Дона — хут. Перелазовский, Евстратовский — на ст. Сиротинскую.
Немцы бросили на нас сотни танков, самолетов, и все, что смогло вырваться из огненного пекла, устремилось к переправам через Дон немного южнее станицы Клетской. Зной адский, пыль, грохот, гибель товарищей и трагедия отступления, неимоверное нервное напряжение настолько измотали нас, что мы были похожи на тени. Я командовал тогда взводом ПВО, и наши машины с крупнокалиберными пулеметами прибыли к переправе, когда там уже кипела настоящая каша — в пойме, поросшей лесом, сгрудились тысячи машин, повозок, орудий, но жалкий понтонный мостик не мог пропустить всех.
Несколько женщин проходили мимо наших машин, одна из них, видимо, потеряв остаток сил и надежд уйти от опасности, подошла к нашей машине. Попросила пить. Разговорились. Она сообщила мне, что сама из Вешек, учительница местной школы, бежала вместе с другими жителями во время бомбежки станицы немцами.
— Что они сделали с нашей станицей? — плача, рассказывала она нам. — Налетели, как коршуны, все вверх дном поставили! Над домом Шолохова, звери, специально кружились, десяток самолетов, и бросали бомбы… Одна попала прямо в дом, мать Михаила Александровича убита… Бежим мы мимо, а вокруг дома все бумагами устлано. Прямо в пыли ящики с бумагами стоят — это то, что успели соседи выхватить. Люди берут и по домам тащат. Взяли и мы с девчатами. Я вот полную сумку набила — ведь все равно немцы станицу займут и неохота, чтобы в их руки попали такие бумаги… Может, они ценные?
Ночь вокруг. Темень. Стонут раненые в кузове — мои бойцы, и разве там было до чьей-то одинокой судьбы? На наших глазах гибло все, но мне почему-то захотелось помочь этой девушке. «Бежала, все дома бросила, жизнью рисковала, а бумаги не бросила!» — с уважением подумал я. Подумал и решил переправить ее на левый берег… Мы укрыли ее в своем кузове и, когда пришла наша очередь, перевезли ее с собой.
Она пробыла с нами двое суток. На вторую ночь закипел бой за переправу. Мы били по немецким самолетам. В живых нас осталось мало. Пришлось самому лечь за пулемет — били всю ночь. Я сбил почти в упор «юнкерса». Во время одного из налетов поднялась суматоха, и наша знакомая бросилась спасаться в ровики от машин и затерялась в темноте, — мы рванулись в колонне вперед, а она, видимо, потеряла нас из виду.
Зовут ее не то Поля, не то Тоня. Рост средний, миловидная, русая (вернее — темно-русая), глаза карие, широко открытые. Многое забылось, но лицо это по-прежнему стоит у меня перед глазами — грустное, милое, усталое и беззащитное — я его сразу бы узнал! Мы угощали ее макаронами с маслом, она нас — помидорами, сорванными где-то на огороде, и когда раскрывала сумку, я видел кипы писем, исписанные четким правильным почерком страницы, и должен буду сказать, что только в 1958 году я точно узнал, что почерк этот действительно шолоховский.
Знал я и ее фамилию, но уже забыл. Ее могут помнить мои бывшие бойцы — шофер машины Порох, Петренко (он житель гор. Анапы) и др.».
Из приведенных здесь и других присланных нам писем можно получить представление о том, что происходило в станице Вешенской во второй половине 1942 года. Прошло много времени с тех пор, память могла изменить в чем-то пишущим (в частности, в определении времени, когда рукописи Шолохова оказались на улице), но в остальном, как говорится, факты сходятся.
В рассказах участников событий 1942 года мы видим удивительное единство в отношении к шолоховским рукописям. И то, что часть черновиков не сохранилась, можно отнести за счет чрезвычайной обстановки, в какой оказался дом Шолохова и его архивы в те тяжелые дни.
Рожденные талантом Шолохова на берегах Дона «Тихий Дон», «Поднятая целина», рассказы из «Лазаревой степи», «Судьба человека» принадлежат всему народу. Отсюда они вышли, здесь писатель жил и живет, сюда же они возвращаются, вобравшие в себя опыт жизни всего народа.
Не надо приводить особых доказательств небывалой популярности Шолохова не только в нашей стране, но и во всем мире. Насколько же глубок и интернационален талант Шолохова, если его герои, их жизнь, их характеры становятся близкими миллионам читателей в различных странах! Почему это происходит? Что за тайники заложены в шолоховских произведениях? Этому, кроме огромной талантливости Шолохова, есть еще, пожалуй, очень простое объяснение. Шолохов — глубоко национальный и социальный писатель. События, описываемые в его произведениях, могут происходить только там, где они происходят, а характеры его героев могли сложиться такими только потому, что они выросли на определенной, национальной русской почве. Иногда просто удивляешься тому пониманию, с каким воспринимают и оценивают шолоховских героев зарубежные читатели.
Летом 1962 года мы побывали в Норвегии. Поездка была в основном туристская. Мы вдоволь любовались удивительно красивыми пейзажами Норвегии. Но вряд ли кому может доставить удовольствие молчаливое передвижение поездом и автомашинами, посещение музеев и выставок. Поэтому вместе с В. Кочетовым, Н. Грибачевым, Е. Поповкиным и Г. Мдивани мы старались побольше видеться с людьми разных профессий и через них узнать страну изнутри. Познакомившись с Осло и Тронхеймом, мы после путешествия по воде вдоль норвежских берегов на пароходе ранним утром причалили в Бергене. Я уже бывал в этом своеобразном городе. Но и в этот раз как бы заново смотрел на город, с его пристанями и старыми постройками, с его узенькими улицами и музейными домами. Здесь, как и во всей Норвегии, много наших друзей, активно работающее отделение общества «Норвегия — Советский Союз». И вполне было естественным, что нас пригласили на встречу с активистами общества в кафе Народного дома. В Бергене живет небольшая, но сильная группа норвежских писателей, связанных личной перепиской и знакомством с нашими писателями. У некоторых из них издавались в Советском Союзе книги. Наша группа была составлена тоже из писателей, поэтому беседа, проходившая за чашкой кофе, приняла литературный характер. Зная, что в Норвегии произведения Михаила Шолохова очень известны, мы задали вопрос:
— Чем можно объяснить популярность Шолохова в Норвегии?
— Я могу ответить советским друзьям, — сказал наш старый знакомый, писатель Болстад, — конечно, это — мое личное мнение. Норвежский читатель любит форму хроники. У нас этот жанр пользуется большим успехом. Но если сказать так, то ответ будет неполным. Шолохов обладает исключительным талантом рассказчика. В его произведениях нет ни одного мертвого пункта. Шолохова как бы читаешь двумя парами глаз. Одной парой читаешь то, что написано, а другой — то, что еще под этим подложено. Поэтому наши читатели и приходят в восторг. Шолохов сделал Григория Мелехова врагом, путь его оказался таким. Но весь путь Мелехова описан объективно. Мы имеем возможность рассматривать его со всех сторон. Я, может, выскажу мысль, с которой не все согласятся, но «Тихий Дон» читают не только ваши друзья, но и ваши противники… И, вероятно, многие из них симпатизируют Мелехову. Они не хотят, чтобы он переплыл реку и выбрался на ваш берег.
После Болстада слово взял рабочий-пенсионер Эриксен:
— Я читал Шолохова всего, что издано на норвежском языке. Я читал и старался войти в мир шолоховских героев. Что мне нравится у Шолохова, это — человеческое описание событий. А это больше всего любят такие читатели, как я. У Шолохова всегда человек — основная фигура в произведении. Мы видим, как этот человек переходит от одного жизненного этапа к другому. Это захватывает читателя. Можно сказать, что все, что написано у Шолохова, имеет отношение не только к русским людям, но и к тем, кто живет в Америке и Англии, во всех странах… Это потому, что через героев книг Шолохова мы знакомимся с жизнью народа, с его молодежью, видим, откуда рождается и как воспитывается тип нового человека.
Здесь же, на беседе, присутствовала писательница Юханна Бюгге Ульсен. Она также пожелала принять участие в разговоре.
— Повествование в «Тихом Доне» ведется по форме так же, как в некоторых книгах норвежских писателей. Только, я бы сказала, более красочно и захватывающе. Самое главное в том, что каждый в шолоховских героях узнает себя или того, кого хотел бы он видеть. Читатель всегда имеет возможность сравнить, найти какие-то человеческие черты. Это может быть только с произведениями очень талантливых писателей. Очень важно для писателя, чтобы молодежь хотела быть похожей на тех или иных героев литературных произведений. Это, конечно, относится не только к прозаическим книгам, но и к драматическим произведениям. Если мы сидим в театре и остаемся равнодушными к тому, что происходит на сцене, значит, то, что мы смотрим, — вещь пустая, без сердцевины. Если же мы заражены, волнуемся, значит, автору удалось сказать то, что он хотел. К хорошим книгам хочется возвращаться снова и снова. Так и к «Тихому Дону», я лично перечитываю его бесконечно. Вообще-то этот вопрос можно обсуждать целую ночь…
Да, действительно, достоинства шолоховских книг можно было обсуждать в Бергене целую ночь. А нам еще предстояло ответить и самим на многие вопросы, которые приготовили для нас хозяева.
Уже где-то около полуночи вышли мы на улицу. Путь в гостиницу лежал мимо рыбного базара. Днем здесь на прилавках горы рыбы, креветок и крабов. Сейчас по соседству с базаром сверкали разноцветные фонарики. Работали аттракционы. По торцовым мостовым ходили в обнимку с девушками морячки… Казалось, в этой ночной картине, озаренной бледным лунным светом, не было ничего похожего на родные места. И все же мы шли со странным ощущением того, что прикоснулись к чему-то дорогому. Норвежский город Берген, казавшийся нам поначалу далеким и малопонятным, вдруг словно бы открыл нам свое сердце и сделался близким и знакомым.
В нынешнем году весной в Ростове я встретил Михаила Александровича. Он был здесь уже около двух недель и провел это время в долгих беседах с участником последней войны генерал-лейтенантом Лукиным, бывшим командующим армией на Западном фронте. Генерал Лукин в оборонительных боях был тяжело ранен и захвачен в плен. Суровые испытания пришлось перенести русскому генералу в фашистских концлагерях. И вот теперь он беседовал с Михаилом Александровичем в Ростове. Шолохов был доволен этой встречей. Он сказал мне, что хорошо поработал. И сейчас мы ждем окончания новой книги «Они сражались за Родину».
В мае 1965 года Михаилу Александровичу исполнится шестьдесят лет. Большие годы прожиты писателем, чье имя стоит в одном ряду с такими гигантами русской литературы, как Лев Толстой и Максим Горький. Это будет всенародный праздник — день рождения великого современного писателя, теснейшими узами связанного с жизнью своего народа, познавшего и годины тяжелых испытаний, и счастье могучих побед.
…И все мне видится Михаил Шолохов в легкой белой рубашке, стоящий в полынной степи на Хопре и протягивающий своим друзьям степной цветок с жесткими голубоватыми лепестками — бессмертник.
1964