Праздник… Великий праздник… Это для нас, для тех, кто носит советский паспорт, для тех, кто прожил все эти годы со своей страной, молодой ли, старый. Жизнь идет, каждый год в строй сознательных борцов за идеи Октябрьской революции входят новые миллионы молодежи и на нашей советской земле, и на других землях.

И до сих пор отдается легендарный выстрел «Авроры». Все мы уже словно бы хрестоматийно знаем историю, ее героев, главные события; самое важное, отлично знаем, для чего во главе с Лениным была совершена Октябрьская революция, для чего отдали свои жизни миллионы людей на царской каторге, в годы гражданской войны, в годы испытаний на всем протяжении десятилетий Советской власти. Отдали не только жизни, но свои таланты, свой труд, свой созидательный разум родной земле все, кто, собственно, и составляет основы нашей страны и, главное, ее костяк, рабочий класс — миллионы людей, идущих по зову фабричных и заводских гудков ранним утром и в обед в свои смены к станкам. Все это для нас и далекая история, и очень близкие события. Те, кто был в этих рядах, всегда сохранят в сердце неповторимые краски рассвета, запах промасленной спецовки, гул заводских моторов, всю поэзию жизни рабочего класса, все, что связано с трудом и строительством.

В праздники хочется говорить возвышенно, но сам себя ловишь на том, чтобы слог был не такой уж пафосный, если можно так сказать, обыкновенный, ибо за обыкновенностью и видны те грандиозные события, которые произошли за последние пятьдесят лет. Невольно думаешь о себе, о своих друзьях и о тех, кто живет и трудится, и о тех, кого нет в живых, но по-доброму внесших самое ценное, что есть у человека, — свою жизнь, в жизнь своего народа.

У каждого из нас есть свои университеты, иногда они заканчиваются без получения дипломов. Но и дипломы не всегда сохраняются, не всегда в них заглядываешь. Дипломы желтеют, отметки за науку забываются, остается в памяти главное, что было в тот или иной период жизни и как он, этот период, отразился на тебе. И снова и снова обращаешь свой взгляд к рабочему классу России, многонациональному рабочему классу Советского Союза, к тем, кто создает ценности, ценности вечные, непреходящие.

Кажется, все в юности бывает просто: песня, ребячья дружба, первая любовь, первые увлечения, первые горести и неудачи. Но есть что-то такое, что как бы держит плотно в своем составе, как бетон, все события жизни. Именно в эти дни хочется и вспомнить дни первой пятилетки, зарю, которая осветила строительство первых социалистических гигантов нашей индустрии — Сталинградский тракторный, Кузнецк, Магнитогорск и, конечно же, мой родной и незабываемый «Сельмашстрой», ныне «Ростсельмаш», выросший под Ростовом-на-Дону, в донской степи, сухой и полынной летом, завьюженной и запорошенной снегами зимой. Выросший для того, чтобы дать нашим степям и полям, только входившим в колхозный строй, — трудно, с огрехами, с поражениями и победами, — дать этим степям и полям машины, чтобы работалось сельским труженикам легче, чтобы были большие урожаи, а тяжелый труд землепашца наконец приобрел и в отставшей не только индустриально, но и аграрно России более современные качества. Ох, как это не просто делалось!

Что такое восемнадцать лет? Рубеж жизни. Юноша начинает понимать, что такое труд, потому что сам принимает участие в этом труде. Мы сейчас встречаем в обеденные перерывы или после окончания работы чисто одетых, веселых юношей и девушек, идущих с фабрик и заводов. Не отличишь порой, где рабочий, где инженер, где техник, — настолько изменился и внешний облик нашей рабочей молодежи. А тогда, в 1929 году? Это я помню.

Помню снежные заносы, когда не ходили трамваи, не было автобусов, а надо было прийти к семи часам утра на завод, миновав шесть километров пешком, пробиться через занесенную снегом рощу, в сугробах выше колен, и с горящими от ветра и мороза щеками встать к станку, включить самоход в семь утра, включить его и ждать приближения старого мастера.

И я помню мастеров, которые учили меня. Их уже нет в живых. Старые потомственные металлисты, знающие отлично фрезерные и токарные станки: Александр Герасимович Медведев и Сергей Прокофьевич Французов. Я помню их добрые глаза, добрые и внимательные. Они о нас тогда знали все. А мы смотрели на станки, прибывшие из-за океана, станки, которые только-только были вмонтированы в цемент и бетон, к ним только что был подведен электроток. Еще не было у нас фабрично-заводского обучения, а учили нас прямо у станков наши мастера. Это была нелегкая учеба. Может, и не очень, но мы все-таки понимали, чего стоил каждый фрез, — он оплачен золотом.

Станки, инструменты шли из Америки, Германии, Англии. Наших станков было еще мало. Помню я холодную испарину и даже испуг, когда я работал на резьбофрезерном станке «Пфаутер» и у меня «заел» фрез, остановился самоход. Пока я выключил ток и поднял суппорт, на стол станка медленно упал смоченный эмульсией зуб импортного фреза. О, это было ужасно!

Но все проходит. Прошли и мы период ученичества, и многие из нас стали мастерами. Молодые рабочие, которые и учились и работали на заводе, изучали эти иностранные станки и давали им другие скорости. Сейчас все помнится — каждый год, каждый шаг вперед.

И как же в эти дни не вспомнить мне одного из прекрасных моих друзей, Сергея Лебедева, с которым мы были в одной токарно-фрезерной бригаде, в цехе уборочных машин «Ростсельмаша»! Он обладал высокими качествами руководителя производственной группы, умел, будучи сам молодым, научить других — он стал мастером, а я ушел, как говорится, в литературу. Но именно там, на заводе «Ростсельмаш», мы прошли первую закалку.

Теперь все это стало историей. И каждый наш завод (а их тысячи), и каждая наша фабрика (их также многие тысячи), от самых маленьких до гигантов нашей индустрии, все вместе, — становой хребет нашего государства, которое побеждало и побеждает от первых дней революции до настоящего времени.

И снова работает память… Я вспоминаю все тот же «Ростсельмаш», решеточную мастерскую и себя подручным слесаря. Это было еще раньше, до того как я стал фрезеровщиком. На крыше кузнечно-прессового цеха с бригадой Березина мы монтировали «решетки», а иначе говоря, железные рамы. И вдруг услышали передававшийся по заводу, словно эстафета, клич:

— Приехал Горький!

— Приехал Максим Горький!

Не было гудка на заводе, который остановил работу, но мы все, на ходу надевая майки, чтобы явиться более или менее приличными в мастерскую, бежали, чтобы увидеть его, Максима Горького, человека, который хорошо знал старый русский рабочий класс. Это он отшагал по землям России, видел большаки и дороги, сам написал изумительную книгу «Мать». Первым в русской литературе с огромной силой, а главное, с любовью создал образы Павла Власова, Ниловны и других рабочих, вывел на сцену впервые машиниста-рабочего в пьесе «Мещане».

Что он, как он на нас посмотрит, на белобрысых, потных, курносых, веснушчатых ребятишек? Что он нам скажет, а может быть, потом что-либо напишет? Мы бежали в мастерскую, на ходу вытирая пот, бежали под гулкие своды будущего цеха уборочных машин и остановились как вкопанные, — Максим Горький стоял около небольшой нашей сцены, с которой цеховые ораторы произносили речи, подводили итоги социалистического соревнования, называли имена первых ударников (это было еще до стахановского движения). А теперь там стоял Горький, простой, в белой косоворотке, с острыми плечами, острыми скулами и седоватыми усами. Он смотрел на нас и молчал. Его попросили подняться на помост, говорили какие-то слова, пожимали руки, кричали:

— Да здравствует Горький!

И снова просили:

— Скажите, скажите нам, Алексей Максимович, мы ждем вашего слова.

А он молчал. Молчал, и по щекам его катились слезы, он вытирал их ладонью, а потом прерывисто сказал:

— Что я вам могу сказать? Вы строите новую жизнь, вы сами должны говорить, а не я.

А потом он нас покинул и улыбался доброй и чуть виноватой улыбкой, наверно, потому, что не произнес речи. А мы шли за ним до самой проходной и опять шумели и выкрикивали слова:

— Да здравствует Горький!

Именно там для меня и для моих товарищей по заводу пришло это словно бы новое понимание великого слова «труд». Вот приходил, посетил нашу мастерскую Горький. Он знал труд, труд подневольный, в пекарнях, на пристанях, почти бурлацкий труд, — он все испытал в жизни. Но он увидел то, чего мы сами тогда по молодости лет, по всему тому, что происходило с нами, не всегда понимали. А теперь, по прошествии десятилетий, мы стали многое понимать и не то чтобы переоценивать свой труд и труд своих товарищей, но просто чувствовать, что так же, как мы, молодые, были преемниками старых рабочих, прошедших школу на Путиловском заводе или в том же Ростове-на-Дону, в железнодорожных мастерских или на Донской табачной фабрике, так и сейчас, многократно увеличенная, поднимается новая рабочая поросль, те, кто строит уже в совершенно новых условиях, в условиях социализма, наше государство, подошедшее к своему полувековому юбилею.

Потому-то, где бы ты ни был — и в своей стране, в Сибири или Казахстане, или где-нибудь в Болгарии или Польше, а то и еще дальше, — невольно у тебя гулко забьется сердце, если вдруг увидишь комбайн с маркой «Ростсельмаш». Снова тогда память тебя вернет к жарким июньским дням 1932 года, когда мы впервые в Советском Союзе выпускали первый заказ — тысяча семьсот комбайнов. Наверно, уже ни одного из этих тысячи семисот комбайнов нет даже в музеях, но мы-то это помним, помним третью смену, и обеденные перерывы ночью, и звездное ростовское небо, и все, что было связано с этой цифрой «1700».

Я пишу о заводе, на котором вырос и который стал действительно моим университетом, не потому, что я обрел когда-то там рабочую профессию, а потому, что там была настоящая школа гражданской, комсомольской выучки. И как сталь проходит термическую обработку, так и наши сердца проходили эту термическую обработку гражданственности, ответственности перед своей родиной за каждый шаг, за каждое движение сердца, за каждое слово.

Многое и, пожалуй, самое яркое в моей жизни связано с «Ростсельмашем». Может быть, поэтому я с таким вниманием постоянно слежу за трудовыми успехами родного мне коллектива, радуюсь его удачам, горжусь его славными делами.

Года два назад я был в Федеративной Республике Германии. В городе Эссене нам наспех показали один из цехов, который выпускал электровозы. Мы попросили разрешения нашего сопровождающего, если можно, обменяться несколькими словами с рабочими, которые монтировали эти самые электровозы. Я подошел к одному, поздоровался, спросил его, как он живет, догадывается ли, откуда в этом цехе появились незнакомые для него люди. Рядом с нами был инженер, мастер и какой-то человек, который нас сопровождал.

Рабочий замялся, огляделся по сторонам и сказал, что он не догадывается.

— Из Советского Союза мы. Слышали вы о нем что-нибудь?

— Да, конечно.

— Что вы думаете о советском рабочем классе?

— Думаю, что это прочный рабочий класс, потому что он делает спутники и хорошие машины.

Я поблагодарил своего собеседника. Возможно, он и должен был это сказать, потому что вопрос был поставлен довольно прямо. Но я не об этом. Я отошел от него, а потом обернулся. Он пристально смотрел нам вслед, а потом сделал почти неуловимый приветственный знак рукой.

Это были крупповские заводы, рабочие которых находятся в более привилегированном положении, чем рабочие многих других предприятий ФРГ. И когда в помещении конторы мы беседовали с представителем дирекции и он расхваливал социальное обеспечение, — повторяю, несколько лучшее, чем на других предприятиях ФРГ, — я ему сказал:

— Вашим рабочим помогают советские люди…

— Это как же?

— А так. Вы вынуждены идти на уступки, ибо мы вас подпираем со всех сторон своим социальным законодательством, своими больницами, санаториями, пенсиями и многим-многим другим, что появилось в результате завоеваний Советской власти.

Представитель дирекции ответил:

— Да, пожалуй. Я не думал об этом и не хочу с вами спорить. Я бывал в СССР и могу сказать, что ваши рабочие действительно сейчас находятся в хорошем положении. Но мы тоже стараемся… Правда, у нас есть некоторые противоречия…

Он знал, о чем говорил: в это время в ФРГ прокатывались забастовки, где-то закрывались шахты, люди оставались без работы.

Я вспомнил об этом, думая о монолитности нашего рабочего класса, о том, что он сейчас, неся в самой своей сердцевине прекрасные традиции русского рабочего класса, его революционной партии, во многом преобразился, вырос, если можно так сказать, стал интеллигентнее, образованнее, технически грамотнее. Это особенно заметно, когда мы бываем не только в цехах, а и в Домах культуры, на различных встречах, на литературных вечерах; видим сотни и тысячи молодых жадных глаз; видим людей, слушающих стихи, рассказы писателей; видим спектакли заводской самодеятельности; слушаем прекрасные ансамбли и симфонические оркестры, исполнителями в которых являются рабочие — наша слава, наша гордость, опора Советского государства, его величество Рабочий Класс.

Об этом особенно думается еще и потому, что именно сейчас мы видим прочный идейный и моральный сплав рабочего класса, нашего колхозного крестьянства, технической и творческой интеллигенции, думающих и мечтающих людей, решающих серьезные задачи экономического подъема нашей родины. И обо всем этом думается особенно отчетливо еще и потому, что, образно представляя наш путь, кажется, что, словно по огромным ступеням, прошагали мы из года в год к нашему полувековому юбилею — пятидесятилетию Великой Октябрьской социалистической революции.

Родина моя! Широкие просторы! Как люблю я и синие горы, и широкие золотистые поля! И до чего же бывает красив индустриальный пейзаж, когда ты ночью мчишься поездом через Донбасс или по Уралу, и кажется тебе, что эти мигающие яркие цветные огни составляют незабываемую симфонию труда, труда советского свободного человека!

1967