Под звездами Манилы

С чувством некоторого волнения поднялись мы по трапу и нырнули в самолет филиппинской компании, услугами которой мы пользовались впервые в жизни. Что же нас ожидало в Маниле? Мы могли только гадать. Первой мыслью была одна, достаточно примитивная, но достаточно важная в этот первый вечер: встретят ли нас в аэропорту устроители Всемирного конгресса поэтов? Больше нас встречать было некому.

Самолет был почти пуст. За высокими спинками кресел терялись и те немногие пассажиры, рядом с которыми нам предстояло проделать путь от Токио до Манилы.

Тоненькая стюардесса принесла газеты. Это были манильские издания. На первой полосе одной из газет была напечатана большая фотография распростертого на земле мужчины. В тексте было сказано, что это губернатор одной из провинций, тяжело раненный неизвестными бандитами! Газета высказывала предположение, что губернатор все же будет жить. Еще перед отъездом в Японию нас предупреждали, чтобы мы были осторожнее: «Там все может случиться. На Филиппинах много американцев. Их не любят… Не дай бог, вас примут за них… И вообще, будьте осторожней». Отложив газету, я невольно вспомнил, что уже дважды бывал в аэропорту Манилы и дважды общался с филиппинцами. Оба раза я пролетал Манилу один. И первая и вторая встречи оставили у меня добрые воспоминания о Маниле…

Было уже совсем темно, когда мы почувствовали, что самолет начал снижаться. Темное небо и темный океан сменились голубыми огнями под крыльями самолета.

Нас встречали. Встречали в том самом месте, где и положено встречать обыкновенных пассажиров. Две маленькие женщины, поискав нас глазами в небольшой группе, проходившей паспортные формальности, подошли к нам и спросили:

— Русские?

— Да, советская делегация, — ответили мы. Тогда они надели нам на шею, как положено в этой части света, пряно пахнущие связки цветов и представились:

— Кончита.

— Кармен.

Здесь же оказался и фотокорреспондент из газеты «Манила таймс». Он позвал стоящего в стороне таможенного чиновника и попросил сфотографироваться вместе с гостями. Чиновник улыбнулся и придвинулся к нам.

Маленький автобус помчался вдоль берега залива. Кармен сказала, что на нее и Кончиту возложены председателем и организатором конференции, доктором Амаду Юзоном, заботы о делегации советских писателей. Кармен говорила низким мужским голосом. Тут же в автобусе она сообщила о том, что нас очень ждали, что все в порядке, на конференции читают стихи и произносят речи, что, собственно, и должно быть тогда, когда собираются поэты.

Автобус подкатил к широкому подъезду отеля «Манила».

— Сегодня в театре концерт для участников конгресса, будет играть Гилопес Кабайо, — сказала Кармен. — Вы не устали? Было бы очень желательно, чтобы вы посетили этот концерт. Через тридцать минут мы ждем вас внизу, — тоном, не допускающим возражений, проговорила Кармен.

Мы поняли, что попали в надежные руки и находимся под властью этой маленькой, уже не молодой женщины с глуховатым мужским голосом.

И действительно, ровно через полчаса мы оказались в большом современном здании театра, изумительно красиво отделанного деревом.

На нас смотрели с удивлением и любопытством. С нами знакомились, некоторые с нескрываемым доброжелательством, некоторые с легкой настороженностью.

Амаду Юзон сердечно протянул нам руки и сказал:

— Рад, очень рад… Но, знаете, это было нелегко… Если бы мы знали, что вы откликнетесь раньше на наше предложение, наверное, все было бы много легче. Но ничего, главное, что вы здесь, в Маниле.

…На сцену вместе с пианисткой вышел человек со скрипкой, поклонился и объявил, что исполнит «Аве-Мария» Шуберта. Честно говоря, я меньше всего рассчитывал, что игра незнакомого артиста увлечет меня. Но первые звуки скрипки сразу втянули в мелодию. Что-то было такое, присущее только этому человеку, одиноко стоящему перед почти пустым залом. И как-то сразу прошла усталость, и сердце покинуло напряжение неизвестности. Как будто и не было напряженных дней в Токио. Не было длинной дороги, духоты, какой встречала нас Манила…

Затем Гилопес Кабайо сыграл две филиппинские народные мелодии: «Бой петухов» и «Этик-этик» — танец гусей. И это было как-то ново и необычно. В роскошном концертном зале звучали народные мелодии.

Но вот затем уже и произошло то, что совершенно в эти же самые первые часы как-то по-иному заставило взглянуть и на тех, кто нас окружал, а главное, на самого Гилопеса Кабайо. В первый момент мне показалось, что я ослышался. Вальс Глиера? Не может быть!

Но оказалось, что могло быть. В зал полились тревожные, томительные, захватывающие звуки вальса из «Красного мака». Все было то же — и мелодия, и порывистость этой мелодии, но все звучало здесь, в этот первый вечер на Филиппинах, как-то необычно. Сколько раз мы слушали этот вальс в Москве и в сольном исполнении, и в ансамбле юных скрипачей с пионерскими галстуками на сцене Большого театра… Но здесь было все по-другому, все приобретало особое значение. Значит, за тысячи тысяч километров долетел знаменитый вальс русского композитора сюда, на Филиппины? Уже давно нет и самого создателя этого очаровательного произведения, а музыка его живет и, как ветер, бродит по свету.

Уже после концерта, за кулисами театра, пожимая сильную руку Гилопеса Кабайо, мы выражали ему признательность за его удивительный артистизм.

Гилопес Кабайо улыбался. Он был похож на юношу, хотя ему было уже сорок лет.

— Я очень люблю русскую музыку. Я прошу вас быть моими гостями, — сказал он, прощаясь с нами.

Это было неожиданно хорошее начало в первый вечер, когда мы оказались под звездами Манилы.

— Завтра утром мы ожидаем вас на конгрессе, — сказал Амаду Юзон.

— А где проходит конгресс?

— В той самой гостинице, где вы остановились, — сказал Юзон.

Что же, и это было тоже не так-то плохо.

«Всемирный конгресс поэтов»

Ночью где-то недалеко глухо ворочался океан, тоскливо гудели океанские пароходы. В номерах был кондиционированный воздух и прочно закрытое от солнца жалюзи, так что, пока ты находился в номере, создавалось впечатление, что за окнами серенькая дождливая, да еще к тому же и прохладная погода. Но стоило выйти в коридор, сразу понимал, что твой номер — оазис. Уже коридор был словно предбанник. Внизу в вестибюле отеля сновали десятки людей. На улице парило. Недавно прошел дождь. Ярко-зеленые пальмы перед подъездом еще держали на широких листьях крупные, с горошину, капли дождя. От земли поднимался легкий пар.

Кармен деловито встретила нас и сказала:

— Я провожу вас в Зимний сад, конгресс идет там.

Мы направились в Зимний сад и снова попали в райски прохладную температуру. Тут можно было слушать речи и стихи.

Нас встретил озабоченный доктор Юзон.

— Сегодня первым выступает вице-президент республики, господин Юзис. Вот ваши места. — Он указал на места за широким столом.

— Я представлю вас участникам конгресса.

Не очень уверенно произнеся наши, не совпадающие в произношении фамилии, он назвал поименно весь состав делегации.

Мы уже знали, что на конгрессе больше всего поэтов из Соединенных Штатов Америки, причем для вящей торжественности каждый из участников представлял свой штат. Были делегаты из Австралии, Новой Зеландии, Малайзии, Сингапура, Гонконга и других стран тихоокеанского района. Я смотрел по сторонам и увидел знакомого пожилого человека. Это был поэт-коммунист из Австралии Гууд. Мы встречались с ним в 1960 году в Аделаиде на фестивале литературы, а затем виделись, когда он был с женой в Москве.

Больше знакомых я не обнаружил. Выступал вице-президент республики Юзис.

— Я рад приветствовать представителей всех стран, которые приехали на этот конгресс. Когда я был молод, я писал стихи и даже участвовал в олимпиаде молодых поэтов. Воспоминания эти очень живы. Мы все знаем, какое действенное оружие — поэзия. Я хочу вспомнить юность и прочту стихи, несколько строф из поэмы «Дорога в горы». — Юзис начал читать стихи. Затем он продолжал свою речь прозой. — Хотя мы и бедны, но мы гордые люди. Поэзия всегда насыщена любовью. Но разве можно писать о любви, если испытывать и не выражать свою любовь к свободе? В укреплении нашей слабо развитой страны многое может сделать поэзия. У нас был такой человек — поэт Хосе Рисаль, который поднимал народ своими стихами к борьбе. Поэты являются моральными ценностями нации. Поэзия обязана выражать реальную жизнь. Настоящий поэт всегда является революционером. Он может своей поэзией усилить чувство национального стремления к демократии. Нации все более связаны друг с другом. Но мы не всегда бываем свободны в проявлении своих дружеских стремлений. Коррупция, которая нас окружает, связывает наши руки. Человечество ожидает, что правительства будут служить своим народам. Человечество ожидает лучшей жизни…

Мы внимательно прислушивались к тому, что говорил вице-президент Филиппин. Искренняя ли была его речь? Сочетаются ли слова оратора с действительным положением филиппинцев? Мы еще не видели Филиппин, еще не встречались с филиппинцами… Все было для нас впереди.

На трибуну поднялась пожилая женщина с симпатичным открытым лицом. Это была Милдред Бридлав из штата Невада. В прошлом учительница.

— Воробей не виноват в том, что бог одарил соловья талантом, поэтому особенно важно, как соловей распоряжается своим талантом, — сказала она. — Многие народы только сейчас приобщаются к культуре. Прозу читают и изучают, а стихи, кроме этого, еще и запоминают. Если поэзия пропагандирует уродство, то явления этого уродства отпечатываются в сознании тех, кто запоминает такую поэзию. Если поэт пропагандирует чистоту, то эта чистота сопровождает человека всю его жизнь. К сожалению, у нас в США создается искусство, непонятное людям. Хороший вкус стал вырождающимся понятием. Но мы должны помнить, что моды приходят и уходят, а то, что рождено человечеством в веках, как совершенство, — остается. Даже самая модная мода уходит. Лет тридцать назад в Нью-Йорке ребенок привязал к коляске игрушку. И потом все дети стали привязывать игрушки. Американцы сейчас предельно пользуются всем — выпивкой, курением, наркотиками, короткими юбками. Мода это или нет? И да и нет. Некоторым не хочется следовать всему этому, но это мода, и ей следуют… Мода, конечно, умрет, но тем временем школы, университеты, колледжи всячески культивируют всяческую «свободу выражения». Постепенно стала исчезать подлинная поэзия. Поэзия стала заменяться «свободой выражения». Детям стали подносить поэзию низкого пошиба. К чести американцев скажу, что в массе своей они не принимают такую поэзию. Возмущение приняло самый широкий масштаб. Сейчас в Соединенных Штатах обыкновенный человек при слове «поэзия» вздрагивает. С тысяча девятьсот сорок девятого года я стала заниматься поэзией. Я много исследовала и пришла в ужас, когда изучила интерес американцев к поэзии. Я поставила для себя задачу возродить любовь американцев к настоящей поэзии. Я нашла единомышленников. Они оказались не только в штате Невада. Мы задавали себе вопрос: что случилось с американской молодежью? Мы говорили тем, кто развращает ее: «Что посеете — то и пожнете». Мы старались дать детям все — образование, знание культуры… Но именно в школах, под влиянием общества, все было уничтожено. Сегодня в США тысячи и тысячи детей безвозвратно потеряны… Так называемая «свобода выражения» привела этих детей к моральной, а часто и к физической гибели. У нас сердце обливается кровью, когда мы видим маленьких детей. Неужели же их ожидает то же самое? Мы живем в стране, люди которой находятся по разную сторону баррикад. Хочется крикнуть: хватит! Довольно! Мы должны переделать Америку. Но пока мы еще работаем поверху. Нас плохо слушают. На наши призывы не обращают внимания. Мы бы хотели создать в Соединенных Штатах общество братства людей и мира. Я должна сказать, что хотя нас и немного, мы делаем для мира больше, чем десятки американских политиков. Здоровая атмосфера на земле для нас значительно дороже, чем высадка людей на Луну. Настоящая поэзия может создать новый мир — мир мира и братства людей. Мы не должны дать возможность погибнуть нашим нациям. Поэзия, взаимные посещения, общение друг с другом могут дать очень многое. Наши культуры от ознакомления с настоящей культурой и поэзией могут быть обогащены. Но только должна быть настоящая поэзия, а не ее суррогаты. Если же мы подпишемся под уродством, злом, беспросветностью — мы подписываемся под гибелью мира.

Это, пожалуй, была самая яркая, эмоциональная речь на конгрессе. Несколько других земляков Бридлав, выступая, говорили о красотах поэзии, о том, что поэзия равна божественному, неземному. Некоторые из них прибыли на конгресс явно для экзотического времяпровождения. Они все очень вежливо и предупредительно держались по отношению к нашей делегации, но с сожалением поглядывали в нашу сторону, когда филиппинские поэты окружали нас.

Вечером ко мне подошел Амаду Юзон:

— В первый день вы познакомились с составом участников и направлением конгресса. Я надеюсь, вы одобряете это направление?

— Мы рады познакомиться с филиппинскими писателями.

— Должен сказать, что и филиппинские литераторы очень, очень рады, что советские поэты снова появились в Маниле, сразу три русских поэта…

— Русский один, — сказал я. — Абашидзе — грузинский поэт, Бабаджан — узбекский.

— Да, это прекрасно, — понимающе качая головой, сказал отягощенный заботами доктор Юзон. — Завтра утром мы будем просить вас выступить от имени советской делегации.

— Я должен один выступить? — спросил я Юзона.

— Да, конечно… Я думаю, этого будет достаточно.

— Нет, дорогой Юзон, этого не будет достаточно… Мы здесь представляем три литературы из почти что восьмидесяти литератур, издающих свои произведения в Советском Союзе на родных языках. В какой-то степени на этом конгрессе мы их всех представляем. Я прошу вас, дорогой Юзон, дать возможность выступить всем троим. Выступления будут переведены на английский язык, а стихи мы прочитаем каждый на родном языке.

— О! Это будет превосходно! — обрадовался Юзон. — Такого у нас еще не было!

На другой день конгресс слушал наши выступления.

Я сидел в зале и наблюдал, с какой заинтересованностью филиппинские, да и другие литераторы слушали выступления Григола Абашидзе и Рамза Бабаджана, рассказывающих о росте грузинской и узбекской литератур. Как хорошо звучали в этой, далекой от нашей земли, Маниле короткие афористичные стихи Рамза Бабаджана, берущие начало от четверостиший Навои, и как сдержанно и мужественно читал стихи о родной Грузии Григол Абашидзе. Когда закончилось заседание, филиппинцы, малайзийцы, сингапурцы окружили нашу делегацию, горячо пожимая нам руки. Но, кажется, больше всех был доволен сам Амаду Юзон. Вручая нам памятные медали, он говорил:

— Спасибо вам… Вы украсили наш конгресс. Наглядно показали, что такое Советский Союз… Нас ожидает на обед в городе Кесон-Сити в ресторане президент четвергового клуба Капуодес. Не будем задерживаться.

Кесон-Сити — фактически продолжение города Манилы, деловая столица страны. Четверговый клуб — место встреч бизнесменов, богатых людей, где они раз в неделю по четвергам встречаются для отдыха и обмена мнений. На этот раз деловые люди оказывали гостеприимство поэтам. Для нас, не скрою, это было любопытно. Капуодес, массивный мужчина с грубым загорелым лицом, открывая обед, провозгласил:

— Все мое семейство любит поэзию. Я когда-то писал стихи. Очень много читал Данте. Он оказал на меня большое влияние. Когда у меня родился сын, я назвал его Данте. Когда у меня родилась дочь, мы с женой дали ей имя Беатриче… Потом я читал Шекспира и готовил одно имя, если бы родился мальчик, из произведений Шекспира. Но мальчик не родился, а появилась дочь, мы с женой дали ей имя Розалинда. Вот перед вами все мое семейство: жена, Данте, Беатриче и Розалинда. — В этот момент все семейство поднялось как свидетельство неистребимой любви президента четвергового клуба к литературе эпохи Возрождения.

Все аплодировали. Президент был доволен. Его страсть к литературе была оценена по заслугам.

После обеда ко мне подошел австралийский поэт Гууд.

— Все никак не удается поговорить с вами, — сказал он. — Знаете, каким негодяем оказался Френк Харди?

— Знаю.

— Сейчас он печатается в реакционном листке. Видимо, за предательство ему хорошо заплатили. У него оказались слишком слабые ноги, голова не выдержала.

После Гууда возле нас оказался молодой филиппинец.

— Я прошу вас помочь поступить в университет Патриса Лумумбы в Москве.

— А вы что-либо слышали о нем?

— О, конечно! Хотя и с опозданием, но и сюда доходят вести о Советском Союзе. Вот только не имеем возможности получить советскую литературу, не поступает она к нам.

В тот же день мы были приглашены на встречу со студентами и преподавателями университета города Манилы.

Было послеобеденное время. Духота и влажность перехватывали дыхание. Мы подъехали к университету, большому, продуваемому со всех сторон зданию. Вдоль стен коридоров были развешаны картины филиппинских художников.

— Это картины из коллекции моего мужа, — сказала молодая женщина, провожая нас в зал. — Мы с мужем патронируем этот университет. Мой муж богатый человек. В этом университете бесплатное обучение. Молодежь должна знать музыку и искусство, иначе она будет грубой.

Зал был полон. Черноглазые веселые юноши и девушки тепло встретили нас. Рядом со мной оказалась молодая женщина по имени Валентай.

— С огромным интересом я смотрела выступление группы Московского Большого театра в Маниле. А потом еще видовой фильм о Советском Союзе. К сожалению, это все, что мы могли здесь увидеть. Я была туристкой в Чикаго. Но очень хочу поехать в Советский Союз. У вас был наш сенатор Агинья. Он печатал статьи о Советском Союзе, в которых подробно говорил о государственном устройстве вашей страны. Мне это устройство понравилось. Я работаю здесь, в университете, преподавателем.

Беседа эта проходила, пока на сцене выступали студенты, исполнявшие филиппинские песни. Потом нас пригласили на сцену. С большой речью выступил ректор университета, который в числе прочего сообщил, что этот университет плату за обучение студентов не берет. «Все, кто посещает университет, удивляются: «Как так? В капиталистическом обществе и вдруг бесплатный университет?»

Когда закончились речи, к нам снова подошла женщина, встречавшая нас.

— Как хорошо, что вы приехали. Это воскресенье наши студенты запомнят надолго. Они бедные люди. Мы их подкармливаем периодически, а то от голода они падают в обморок.

Несмотря на то что лопасти мощных фенов, вертящихся под потолком, казалось, должны были словно лопатами разгребать жару, в помещении было нестерпимо душно. Мы спустились вниз. Машин еще не было. К нам подошел молодой человек.

— Я преподаватель этого университета, — сказал он тихо. — Было очень приятно видеть, как русские душевно обращаются с филиппинцами. Честно говоря, мы здесь совсем этого себе не представляли. Оказывается, это можно. Нас несколько десятилетий воспитывали американцы. В газетах, в литературе… В университетах… Да и в этом, где вы только что были… Кино, телевидение… Попробуйте всему сопротивляться? Конечно, многие из нас заражены всяческими предубеждениями. Но теперь мы начинаем видеть и понимать. И главное, мы понимаем, что русские и филиппинцы никогда не стреляли друг в друга… — Мой собеседник посмотрел на студентов, что с любопытством слушали нашу беседу и, словно бы решившись, но совсем уже тихо, сказал: — Я лично стою за коммунизм, но за настоящий… В общем, за ваш, — пояснил он и уже громко продолжал: — Но вот война… Нас всех беспокоит угроза войны. Каждая война далеко отбрасывает человечество назад.

В это время подошли машины, и нам пришлось прервать разговор.

— Посмотрите внимательно Филиппины. Послушайте филиппинцев, — сказал преподаватель. — У вас здесь много друзей.

В Маниле и около нее

Мы прожили в Маниле всего два дня, а уже казалось, что находимся здесь давно, настолько плотным оказался наш календарь.

На третий день Кармен сказала нам:

— Сегодня будет знакомство с городом. Все участники конгресса поедут автобусом. У вас будет остроумный гид. Вообще он пишет, но, поскольку его не печатают, он избрал себе профессию гида.

Только в автобусе мы оценили характеристику, которую дала Кармен неизвестному нам гиду.

Первая остановка была в мемориальном музее Хосе Рисаля. В старом здании, где на стенах были развешаны картины, показывающие отдельные эпизоды жизни Хосе Рисаля, было тихо и малолюдно. Особенно впечатляла картина, изображающая Хосе Рисаля ночью, накануне казни, когда он писал последние свои стихи. Под стеклом лежали книги Хосе Рисаля, изданные на Филиппинах и в различных странах. Здесь же находились его книги, выпущенные в Москве.

Вокруг здания аккуратно посаженные цветы. Зеленые посадки. Много школьников, пришедших сюда почтить память Хосе Рисаля. Внизу, под обрывом, раскинулась широкая река, по которой медленно плыли баржи и грузовые пароходы. Вдали, словно изнанка города, серые дома. На берегу жалкие ободранные лачуги.

Автобус тронулся. Как-то сразу мы попали в торговые ряды. Это был обыкновенный базар, где продавали дешевые материи, фрукты, посуду, утиные яйца, овощи, сверкающие под солнцем жестяные изделия, всякий железный лом… Навстречу мчались ярко раскрашенные джипы. Здесь они используются как один из видов дешевого транспорта. Остались джипы после войны и привились, как маленькие — на восемь — десять человек — автобусы. На каждом из них, словно на лодках, начертаны женские имена.

Возле одного из светофоров автобус остановился. Справа высилось большое серое здание, окна у которого были выбиты. Послышался голос гида:

— Это еще один университет, студенты которого почему-то во время очередной демонстрации определили свое отношение к администрации университета тем, что решили выбить все стекла. Должен сказать, что студенты Манилы очень темпераментные люди. Среди них много мусульман. Вчера они почему-то сожгли автомашину посла Израиля. Если верить газетам, они сделали это в знак протеста против поджога мечети в Иерусалиме. Если верить газетам, в Париже почему-то была такая же демонстрация студентов-мусульман, только там им почему-то не попалась автомашина израильского посла.

Автобус отправился дальше. Зазвучал голос сидящего впереди с микрофоном гида.

— Прошу обратить внимание. Справа от нас ресторан, в котором мы не бываем. Вам известно, что в Тихом океане имеется много больших акул. Есть и их разновидность — тигровые акулы. В этом ресторане приготовляется блюдо из печени молоденьких акул. Обычно акулы с удовольствием пожирают людей. В этом ресторане все делается наоборот: вместо того чтобы акулы пожирали людей, люди пожирают акул.

Возле стоянки новых, блещущих лаком американских машин стояла толпа плохо одетых филиппинцев. Они стояли молча, разглядывая машины последних моделей.

— Как видите, у нас есть безработица, — снова зазвучал голос гида, — но нет пособий по безработице. Американские машины стоят дорого, филиппинцы стоят дешево. У нас дешево стоят филиппинцы и деревянные изделия. И того и другого у нас много. Испанцы спасли нас от невежества, а американцы спасают от самих нас.

Автобус приближался к окраине Манилы. Слева потянулись кварталы грязных лачуг из фанерных ящиков, обитых ржавой жестью. Это были самые откровенные трущобы.

— Новоселы нашего прекрасного города, — заговорил гид. — Как видите, они еще не успели как следует устроиться.

После небольшой паузы гид продолжил:

— А теперь мы покидаем район новоселов и отправляемся в район наших бедных миллионеров.

Автобус втянулся в улицу, где с двух сторон дороги расположились укрытые зеленью, окруженные клумбами и газонами виллы. За оградами голубели бассейны. Возле одной виллы гид дал знак шоферу, и тот придержал автобус.

— Здесь, в этом доме, построенном в китайском стиле, живет американец, женившийся на богатой филиппинке. Поскольку этот американец нажился на женщинах, он не мог от этого отвыкнуть и стал владельцем косметических предприятий.

На въезде в одну из улиц дорогу преградил шлагбаум, возле которого стоял полицейский. Гид наклонился к нему и что-то показал. Полицейский поднял шлагбаум. Гид прильнул к микрофону:

— Здесь живут тоже богатые люди. Здесь своя полиция, которая обходится хозяевам этих особняков в двадцать — двадцать пять тысяч долларов в год. Проезд через эти кварталы открыт только четыре часа в сутки. Если шофер не сможет объяснить полицейскому, зачем он сюда приехал, его вообще сюда не впустят.

В данном случае наш гид не шутил. Уже совсем недавно, читая статью «Филиппины: оппозиционное движение усиливается», опубликованную французским журналистом Бернаром Потье в журнале «Монд дипломатик»), я набрел на подтверждение того, что в прошлом году мы видели в Маниле своими глазами: «Необходимо признать, что существует немного стран, где так ясно видна пропасть между богатыми и бедными. Если движение вначале было направлено против нуворишей — тех, которые разбогатели во время последнего президентства и чьим роскошным виллам грозил поджог, — вскоре оно коснулось всех богатых людей, живущих в «деревнях» с калифорнийскими названиями в предместьях Манилы и тщательно охраняемых частными полициями».

…В короткие дни нашего пребывания на конгрессе мы познакомились со многими милыми, дружески к нам расположенными людьми. Каждый из них старался сделать все, чтобы мы смогли ближе познакомиться с жизнью филиппинцев. Такими были Леонидас Вальдес и его жена, молодая, красивая женщина с русским именем Мила, мать семерых детей.

Конгресс уже завершил работу. Для нас наступила пора максимального использования времени и дружеских связей, чтобы хотя немного, но познакомиться с жизнью Филиппин. Вот здесь-то на первый план и вышел Леонидас, взявший на себя на какое-то время миссию нашего гида. Одна из поездок была намечена к озеру Тагхал.

Обычно филиппинцы никуда не торопятся. Не один раз мы, принимая на веру назначенный час отъезда, минута в минуту спускались вниз из наших прохладных номеров и час и два ожидали, когда появятся наши провожатые, милые и сердечные ребята, но опаздывающие как бог на душу положит. Так было и в этом случае. Леонидас опаздывал. Появившись с Милой, он улыбнулся и сказал:

— Наши дети нам доставляют столько хлопот!

Ну, разве можно было на них сердиться?

Это был первый наш выезд за пределы Манилы.

Узкими проулками, мимо шумных и пестрых лавочек, мимо огромных предвыборных плакатов, рекламировавших кандидатов различных партий, мы выехали за пределы города, к побережью Тихого океана. Было часов десять утра. К берегу возвращались рыбачьи лодки. Был отлив, на песке лежали водоросли и ракушки. Рыбаки подтягивали на руках лодки. В корзинах сносили рыбу на берег. Делали все это спокойно и размеренно. На берегу стояли их жены, бегали черноглазые ребятишки. Вертелись собаки. Словом, здесь было все так же, как на других континентах и в других странах. И тем не менее было что-то другое, что заставляло нас всматриваться особенно пристально и запоминать все, что мы здесь видели. Нашим гидом оказался шофер по имени Кристобаль. Он работал в какой-то туристской компании и отлично совмещал работу у баранки с элементарными пояснениями, которые он давал каким-то странным людям, оказавшимся в его машине. Почти у самого берега мы увидели заржавленный остов подводной лодки. Она наполовину была в воде, а нос ее лежал на песке.

— Это японская лодка, — сказал Кристобаль и уже без всякого перехода, указав рукой в туманную голубую даль: — А там американская военная база.

Скоро океан ушел вправо. Машина помчалась среди рисовых полей, где по колено в воде вслед за буйволами шли крестьяне. Они готовили поле для посадки риса.

Пожалуй, впервые здесь я увидел, как растут ананасы. На земле, среди острых, как взрыв гранаты, кустов, они казались ручными бомбами.

Над ними, тихо покачиваясь под ветерком, стояли кокосовые пальмы. В придорожных канавах, заполненных водой, лежали буйволы. Они чувствовали себя спокойно, словно зная, что на Филиппинах существует закон, по которому буйволов до достижения ими двадцати лет нельзя забивать на пищу. Правда, к двадцати годам они уже становятся старыми. Тогда их откармливают каким-то злаком, буйволы словно омолаживаются, мясо, как говорят, становится приемлемым для еды, тогда их забивают.

Машины забирались все выше. Мы уже разрывали клочья тепловатого тумана, в котором путались солнечные лучи. Возле большого запущенного здания остановились и вышли из машины. У дороги стояли женщины с корзинами, в которых лежали гроздья бананов и земляные орехи. Возле женщин стоял небольшой автобус, на котором рядом с номером виднелся опознавательный знак «US». Американские солдаты покупали орехи и бананы.

Мы подошли к срезу высокого обрыва. Внизу сквозь туман виднелось озеро.

— Это одно из самых красивых мест возле Манилы. В хорошую погоду отсюда не хочется уезжать.

В стороне виднелась маленькая хижина.

— Посмотрите, как живут наши крестьяне. Давайте зайдем к ним, — предложил Леонидас.

Мы вошли во двор. На нас испуганно смотрели две женщины и, насупившись из-под бровей, мужчина средних лет. По земле, возле полотнища, на котором сушился рис, ползал полуголый ребенок. Леонидас поздоровался, но ему никто не ответил.

— Видите? — спросил Леонидас. — Они очень плохо живут. — Он посмотрел на часы. — На обратном пути мы можем заехать в католический семинарий. Думаю, вам будет интересно.

Вскоре мы уже подъезжали к новому, весьма современному комплексу зданий, расположенных среди пологих зеленых холмов.

У подъезда стояло несколько молодых, спортивного вида юношей. Леонидас сказал:

— Это наши гости, писатели из Советского Союза.

— О! О! — раздался возглас молодых людей.

— Они захотели пить и поэтому заехали к вам.

— Идемте в столовую, — сказал один из юношей.

Мы вошли в столовую, в которой густо пахло какой-то едой. Нам поставили по стакану сока и горку бананов. Поставили стаканы и замолчали. Леонидас настойчиво продолжал свою миссию.

— Советские люди испытывают дружеские чувства к филиппинцам. Их интересует, как мы живем.

— О, — сказал самый серьезный из трех сидевших с нами за столом. — Мы живем в борьбе. Наш епископ считает, что мы все коммунисты. Крестьяне требуют землю, а мы их поддерживаем. Некоторые из нас считают, что мы должны отдать крестьянам землю, принадлежащую нашей семинарии. У нас есть песня.

Здесь же оказалась гитара. Юноши выстроились и в манере битлсов исполнили песню крестьянской молодежи Филиппин. Затем на такой же манер спели песню «Только вчера господь говорил со мной».

— Как же вы в семинарии поете в таком стиле? — спросили мы.

Юноши улыбнулись:

— Мы будем современными священниками. Мы несколько расходимся с архиепископом Манильским Руфино Сантосом. Нам ближе Монтемайор, он сам католик, фермер, но выступает за крестьян. Он говорит, что причиной голода в нашей стране является не низкая производительность труда или отсутствие удобрений, а эксплуатация крестьян…

Уже позже я прочел слова Монтемайора: «Правильно ли в моральном отношении, чтобы какая-то семья владела сотнями гектаров земли в районе Большой Манилы, в то время как миллионы трудящихся там не имеют возможности получить приличный участок для своего дома? Если это не соответствует воле божьей, то пусть епископ и священники так и говорят, громко и ясно, — в газетах, в школах, с амвона, по радио, в исповедальнях…»

— Кто у вас преподает? — спросили мы, прощаясь.

— Филиппинцы, англичане, немцы. Один немец был у вас в плену, но не сердится на русских. Зайдите в нашу библиотеку.

Библиотека в семинарии была большая. На одной из полок мы увидели несколько томов сочинений Ленина.

— Как видите, у нас довольно широкий профиль образования, — сказал старший из семинаристов.

…Нас ожидали в самом большом университете в Кесон-Сити.

В тот самый момент, когда мы сели в машину, с неба обрушился ливень. Казалось, что мы едем по дну огромного бассейна. Грохотал гром. Из туч выскакивали длинные молнии. Кристобаль напряженно всматривался вперед, чтобы не врезаться во встречную машину. Мы опоздали на полчаса. Нервничая, нас ожидал преподаватель университета, глава «Азиатского центра», созданного в этом университете, Антонио Арането. Мы вошли в большую, до предела заполненную студентами и преподавателями аудиторию. Посыпались вопросы.

— Проблема национальностей в Советском Союзе.

— Проблема национальных языков.

— Свободна ли мусульманская религия в СССР?

Первым на вопросы отвечал Рамз Бабаджан.

Вместе с Григолом Абашидзе мы наблюдали за аудиторией. Каждое слово доходило до слушателей. Рамзу продолжали задавать вопросы. Что-то собравшиеся знали, но все же очень мало. Это чувствовалось. Скоро мы заметили, как Бабаджан завладел не только вниманием аудитории, но и симпатиями.

Еще раз громыхнул над крышей оглушительный раскат грома, и в аудитории погас свет. Никто не шелохнулся. Только кто-то открыл двери и высокие окна. В полутьме Бабаджан рассказывал о жизни Узбекистана. Затем о грузинской литературе и искусстве говорил Григол Абашидзе. Послышались вопросы о том, как укрепляется экономика в республиках Советского Союза.

Кто-то попросил Григола Абашидзе прочитать свои стихи на родном языке.

В зале зазвучала грузинская речь. Снова зажегся электрический свет.

— Расскажите о влиянии русской классической литературы на современную русскую литературу?

Этот вопрос уже относился ко мне…

…В преподавательской комнате к нам подошла молодая преподавательница.

— Меня зовут Люсия… — сказала она. — Как сейчас относятся у вас к Достоевскому?

Я ответил.

Подошла еще одна преподавательница.

— Как экономика вашей страны соотносится с литературой и искусством?

В комнату робко заглянул высокий студент. Он подошел ко мне и на ломаном русском языке сказал:

— Я читаю «Три сестры» Антона Чехова.

Все это было интересно. Можно было только сожалеть о том, что сюда, в этот центр научной мысли, мало доходит правды о жизни народов Советского Союза. Но одно было ясно: здесь был жгучий интерес к нашей жизни, желание узнать правду. На страницах буржуазной прессы льются потоки клеветы и лжи, но здесь старались ничем не оскорбить нас, советских людей. Даже, задавая вопросы, старались задать их так, чтобы мы не подумали, что те, кто задает их, хочет как-то обидеть нас.

— Вы довольны встречей? — спросил нас Антонио Арането, сидя за рулем своей маленькой машины. — Это очень важно, что сегодня наши студенты и преподаватели имели возможность не просто повидать вас, но и задать все вопросы, которые их интересовали. Наше общество живет бурно. Все хотят знать правду о Советском Союзе. В самой стране у нас неспокойно. Каждый день газеты сообщают о крестьянских восстаниях. Остро стоит вопрос о земельной реформе. Американцы чувствуют себя на нашей земле, как на сковородке…

…Мы медленно пробивались через лавину машин к отелю. Был час окончания работы. Тысячи людей под дождем стояли на стоянках автобусов. Улицы были забиты. Мы то и дело попадали в заторы. Арането говорил:

— Мы все ожидаем каких-то счастливых для нашего народа перемен.

…Наши милые сопровождающие Кончита и Кармен делали все, чтобы мы могли побольше повидать. Кто-то из нас произнес: «Быть на Филиппинах и не выкупаться в Тихом океане, это было бы несправедливо». И вот уже под вечер мы снова мчимся к океану. От Манилы не так-то и далеко, километров сорок.

Солнце было уже почти на закате, когда мы оказались на пустынном, замусоренном бутылками и банками из-под пива пляже. Около берега стояли небольшие домики. Но купающихся не было. Мы кинулись в океан и остановились. Вода была теплая, как парное молоко. Берег мелкий. Надо было далеко идти, чтобы добраться до глубины, где можно было поплавать.

Когда мы оказались метрах в полутораста от берега, то увидели, что к берегу подъехал военный джип. Из машины вышли двое военных в белых тропических костюмах с пистолетами и палашами на поясах. Нас никто не звал, мы продолжали купаться. Солнце стремительно окунулось в океан. Стало быстро темнеть. Мы вышли на берег.

— Кто это был? — спросили мы Кармен.

— Американский комендантский патруль. Они ищут своих солдат. Они спросили: «Кто купается?» Мы ответили, что это люди из Советского Союза. Американцы были невероятно удивлены. Но мы сказали, что вы наши гости… Гости филиппинцев. Им пришлось извиниться и уехать.

Хлынул ливень. Кармен разложила на крытом крыльце домика сандвичи. Кончита, вообще молчаливая, как-то преобразилась и начала читать свои стихи. Подошли шоферы и разделили с нами этот короткий и необычный стол. Кармен вдруг снова вспомнила американский патруль.

— Я очень на них рассердилась, — сказала она. — Кажется, они это заметили.

Уже в полной темноте, промчавшись по ливневым потокам Манилы, мы вернулись в отель. Но в свои номера попасть нам не удалось. Хозяйка отеля праздновала день рождения и обязательно хотела видеть у себя советских гостей. Мы оказались в отеле в тот момент, когда слуги поднимали украшенные цветами носилки, на которых сидела дочь хозяина, чтобы внести ее в зал, откуда доносилась мелодичная филиппинская музыка.

Гилопес Кабайо, его дом и его музыка

Наконец наступил день, когда мы всей группой должны были отправиться в гости к Гилопесу Кабайо.

Накануне вечером Кончита сказала:

— Завтра Гилопес будет играть только для вас. Его сестра говорила мне, что он очень волнуется.

Думается, что волновался не только Гилопес Кабайо. Волновались и мы. Мы даже попросили Кончиту, чтобы она нашла что-либо напечатанное о Кабайо. Она выполнила просьбу, принесла программу, из которой мы узнали, что вся семья Кабайо очень музыкальна. Марсела Кабайо, мать Гилопеса, уже в возрасте девяти лет выступала с концертными программами. Ее отец Дон Джиль Гилопес обучил всех своих пятерых дочерей игре на скрипке и рояле. Во время концертных турне по Филиппинам отец был у нее аккомпаниатором.

О Гилопесе в программе было сообщено, что он «…странствующий артист, которому придает дополнительное очарование еще и то, что он холост и обладает изысканными манерами. Будучи известен как виртуозный исполнитель на скрипке, он в то же время не может порвать с привязанностью к фортепьяно и дирижерской палочке. Воодушевленный успешным артистическим турне по Америке, Европе и Азии, Гилопес вернулся на Филиппины, чтобы начать специальную сольную поездку по самым отдаленным районам страны, а также чтобы выступать в государственных и частных школах и приобщить филиппинцев к музыке».

Сестры Гилопеса Пукай, Нита и Марселита также являются исполнительницами, особенно Марселита, начавшая играть на рояле с трех лет, уже семи лет исполняла концерт Моцарта с оркестром.

В программе было немало других полезных сведений, но они уже ответвлялись в область деловой деятельности семьи Гилопеса Кабайо.

Утром вместе с Кончитой в отеле появился молодой журналист Айме Рамирес. Кончита представила его:

— Это вполне приличный человек и обязательно опубликует в интервью только то, что вы ответите на его вопросы. Десять лет назад он был в Москве и с тех пор дружески относится к советскому народу.

— А как же поездка к Кабайо?

— Не волнуйтесь… У нас никто никуда вовремя не является.

— Но все же неудобно.

— Не волнуйтесь… Вы поедете со мной… Машину я поведу сама. Занимайтесь, — сказала Кончита и вышла из кафе.

Рамирес посмотрел ей вслед:

— А вы знаете, что у этой женщины трое детей и старшую дочь она выдает замуж?

— Да что вы? Она же очень молодая.

— У нас на Филиппинах все женщины выглядят молодо. Что вы думаете о том, чтобы между нашими странами был постоянный обмен артистами, студентами, преподавателями?

— По-моему, такой обмен уже начался.

— Ваш Большой театр — это прекрасно. Раиса Стручкова покорила сердца филиппинцев… Но это мало… Очень мало.

— Я тоже думаю, что мало… Кстати, филиппинский ансамбль, выступавший в Москве, также горячо был принят москвичами.

— Но это мало… Очень мало.

— Вот вы об этом и напишите.

— Вы сегодня будете в гостях у Кабайо?

— Да, мы приглашены.

— Вот кого вы обязаны пригласить в Москву. Это удивительный музыкант.

— Да, он нам очень понравился.

Рамирес задал еще несколько вопросов, а потом спросил:

— А почему в вашей стране не бывает конкурсов красоты?

— У нас очень много красивых девушек, трудно выбрать.

— Но ведь это тоже средство общения?

— Мы видели конкурсы красоты в Америке, Австрии, еще в некоторых странах. По-моему, это не столько средство общения, сколько средство обогащения различных фирм, производящих косметику, женское белье, купальники, обувь…

— Да, вы, пожалуй, правы. Но приятно смотреть на ваших девушек. В Москве у меня была очень красивая переводчица… И сюда с вашими актерами приезжала красивая. Я каждый день приходил в отель и издалека любовался ею.

В дверях появилась Кончита и показала на часы. Рамирес спрятал записную книжку.

— Нам тоже опротивела порнография, которой стараются разложить наших юношей и девушек, отвлечь их от политики. — Он протянул мне газету, в которой была напечатана фотография студенческой демонстрации. — Они вчера протестовали против распространения порнографии в нашей стране. Здесь много американских солдат, да еще и прилетают сюда со всяких баз развлечься… Мы их ненавидим, — сказал Рамирес, прощаясь.

Кончита села за руль. За ее машиной следовало такси с Абашидзе и Бабаджаном.

Включая мотор, Кончита спросила меня:

— У вас жизнь застрахована?

— Нет.

— Напрасно, — сказала она, улыбаясь.

Кажется, она была права. Ее несло куда-то все время против сумасшедшего уличного движения. Таксист в пестрой ковбойке время от времени грозил ей кулаком. Но Кончита только улыбалась. Вдруг она резко затормозила машину.

— Кажется, я потеряла адрес Кабайо, — сказала она весело.

Начались поиски маленького клочка бумажки, где был записан адрес.

— Да вот же он, — сказала она, снимая туфлю. — Интересно, как он туда попал?

После долгих поисков мы все же подкатили к дому с высоким забором, стоящему поблизости от какой-то фабрики, в тесном окружении маленьких лавочек и магазинов. Едва мы остановились, как подкатил разъяренный таксист.

— Тихо, тихо, — сказала Кончита, расплачиваясь с ним.

Таксист пересчитал деньги и успокоился: видимо, Кончита уплатила ему соответствующий налог за свою рассеянность.

Во дворе нас встретил Гилопес Кабайо с фотоаппаратом и та красивая молодая женщина, которая сопровождала нас во время посещения Манильского университета.

— Это моя сестра, — сказал Гилопес. — Зовут ее Пукай.

В маленьком дворике было много цветов. Пахло какими-то острыми специями. За забором грохотала улица.

Мы прошли в дом. Он был старый, деревянный, но, видимо, вместительный. В центре большой комнаты стоял черный рояль. На нем лежала скрипка. У дверей стояла седая маленькая женщина.

— А это моя мама. Она до сих пор иногда мне аккомпанирует, несмотря на свои семьдесят три года… Сейчас, к сожалению, не может, недавно поскользнулась на свеженатертом полу, ушиблась… Теперь ей трудно сидеть… Но сегодня мне будет помогать Хорозан. — Гилопес протянул руку в сторону скромно стоявшей в стороне девушки. — Она еще учится… Однажды я услышал ее игру на одном из самодеятельных концертов… Она очень способная девушка, и ее главная мечта — поехать в Советский Союз учиться. Правду я говорю, Хорозан?

— Правду, — ответила смущенно девушка.

— Присаживайтесь, — сказал Гилопес. — Наша семья счастлива, что в доме у нас советские люди.

Откровенно говоря, нам хотелось не только послушать музыку Кабайо, но и поговорить с ним. Он действительно был обаятелен, и глаза его источали токи дружелюбия.

Я попросил его:

— Расскажите, Гилопес, о себе… О филиппинской музыке. Вы играли Глиера… Наверно, вы знаете и других советских композиторов?

— О, конечно, знаю… Я всем обязан своему отцу и своему деду. Оба они были хирургами, но оба были музыкантами. Музыка и хирургия были их страстью. Эта страсть передалась и нам, трем моим сестрам и мне… Только уже без хирургии. Я учился здесь, в Маниле. Потом был в Америке… Там играл в симфоническом оркестре Карнеги-холла в Нью-Йорке… Это была очень хорошая школа… Мог бы, конечно, остаться и дальше там, но… Но испортил себе карьеру… Так, по крайней мере, говорили мои американские коллеги… Но я не мог ничего поделать с собой. Не мог жить без Филиппин… Сердце мое было здесь… Я ничего не мог с собой поделать и вернулся на родину. Конечно, здесь трудно. Я не модный музыкант… Люблю классику… И филиппинские песни… Филиппинскую мелодику. Она меня захватывает всего. Конечно, я мог бы играть и современную музыку, но как-то не чувствую в ней души… Предпочитаю обработку филиппинских песен… Это не приносит заработка… С этим у нас вообще не так просто… У меня мало концертов… Нет импресарио… У нас, правда, есть два импресарио… Но они привозят артистов из Америки и Европы сюда, а отсюда туда не везут… Признаюсь, я бы очень хотел побывать в Советском Союзе и выступить там с концертами… Но пока у нас мало связей… А здесь не так просто устраивать свои концерты… Иногда я выступаю на площадях, где вначале идут петушиные бои, а затем я выступаю… Но я доволен, меня в этих случаях слушают сотни, а иногда и тысячи людей. Стараюсь как можно больше выступать в школах… Считаю необходимым нести классическую и народную музыку молодежи… Я не переношу какофонию… И все это называется современной музыкой. — Здесь Гилопес остановился. — Впрочем, я говорю не точно. Я люблю вашу музыку…

— Однажды из Новой Зеландии пришло предложение: сыграть концерт для скрипки Шостаковича. Я согласился, а потом испугался. Осталось всего полтора месяца. Я работал, как чернорабочий, но все же успел… За двадцать один день у меня было тридцать концертов. Там я записал этот концерт… Я прошу передать Шостаковичу эту запись… Я играл Хачатуряна, играл Кабалевского. Так что, видите, есть современная музыка, которую я люблю… Но я слышал, у вас есть и другие композиторы… У вас отличная народная музыка… Мне очень хочется ее узнать, я бы переложил ее на скрипку…

С улицы доносился рев автомашин и треск мотоциклов. В комнате стоял все тот же острый запах специй.

— Я вас, наверно, утомил? — спросил Гилопес. — Вы сами виноваты. Но я не только занимаюсь музыкой… Занимаюсь медициной, только не совсем так, как занимался мой отец. У меня много забот в этой области. У наших больниц не хватает инструментов. На мой заработок, да еще и друзья помогли, я однажды привез из Америки три ящика хирургических инструментов для нашей государственной больницы… У нашей семьи есть хорошие знакомые, две девушки, они работают в этой больнице… Сейчас я занят приобретением оборудования для послеоперационных палат… Я был недавно в Сан-Франциско… На гонорар купил кислородные аппараты… Это все для больницы.

Мы видели, что Гилопес устал от долгой беседы. Его сестра Пукай нетерпеливо посматривала на брата, сдерживая маленькую дочь. Гилопес уловил ее взгляд.

— Мне поможет Тамси, — сказал он, и Пукай заулыбалась. — Она у нас очень музыкальная девочка.

Пукай что-то сказала дочери, и семилетняя Тамси вышла на середину комнаты.

Зазвучали стихи Бернса. Потом Тамси танцевала и пела народные песни. Мама была довольна.

— Ну, что же вам сыграть? — спросил Гилопес и сам ответил: — «Крейцерову сонату».

Хорозан села к роялю. Смутные, волнующие звуки поплыли в комнате. Я посмотрел на Кончиту. Она сидела серьезная, далеко ушедшая в свои думы. С улицы все так же доносился рев машин. Над крышей соседнего дома стлалось багрово-серое небо. Казалось, Гилопес не видел никого из сидящих. Скрипка замолкла. Гилопес, застенчиво улыбаясь, на мгновенье остановился, затем что-то шепнул Хорозан, и в комнате полились звуки вальса Глиера.

— Я знал, что вы попросите меня сыграть и это, я предупредил вашу просьбу, — проговорил Гилопес, осторожно кладя скрипку на рояль. Во дворе послышались голоса. В комнату вошли еще люди.

— Это моя сестра Нита, ее муж и как раз те две девушки, для которых я добываю медицинское оборудование, — сказал Гилопес.

На столе появились маленькие початки кукурузы. Служанка внесла чай и печенье…

…Через несколько дней Гилопес Кабайо привез нам в отель маленький пакет.

— Это запись концерта Шостаковича, которую я сделал в Новой Зеландии… Я буду счастлив, если вы передадите ее моему любимому композитору, — сказал он.

На коробке, в которую была вложена пленка, было написано рукой Гилопеса Кабайо:

«Великому русскому композитору — Дмитрию Шостаковичу с выражением моего самого большого уважения и восхищения.

Пускай этот символический ролик (первое представление в Новой Зеландии) явится достойным Вашего великого произведения, которое я нашел весьма воодушевляющим для исполнения в Новой Зеландии в сопровождении Манильского симфонического оркестра.

С выражением самых теплых чувств

Жизнь под страхом

Нас пригласили на вручение литературных премий имени Карлоса Паланго. Естественно, мы поинтересовались — кто такой Паланго?

Кончита, сопровождавшая нас в отель «Манила-Хилтон», ответила с явным почтением к этому имени:

— Карлос Паланго китаец по происхождению. Когда-то он появился на Филиппинах очень бедным. Потом начал торговать. Разбогател. Принял католичество. Взял имя священника, обратившего его в католическую веру. Его предприятия выпускают различные алкогольные и прохладительные напитки. Между прочим, и водку под названием «Волга». Можете ее сегодня продегустировать… Сам Карлос Паланго умер второго сентября тысяча девятьсот пятидесятого года. Сегодня вручается премия девятнадцатый раз после его смерти.

— Это государственная премия?

— Нет, конечно… Но ее называют национальной. Этим премиям придается большое значение… Все-таки какие-то суммы получают наши бедные литераторы. Всего вручается восемнадцать премий. Девять — за произведения, написанные на местных языках, и девять — на английском.

— Кто субсидирует эти премии?

— Компания, выпускающая алкогольные напитки. Это очень преуспевающая фирма.

Мы поднялись по широкой лестнице весьма современного американского отеля «Манила Хилтон».

В большом зале на сцене сидело много людей. Сын Карлоса Паланго вручал памятные медные дощечки служащим своей компании, заработавшим эти дощечки за долгую службу коньячно-винной компании. Дощечки получали заведующий складом, престарелая секретарша Карлоса Паланго, несколько консультантов фирмы. Играл оркестр. Награжденные кланялись. После того как отзвучали аплодисменты, Паланго-сын приступил к вручению конвертов с деньгами литераторам за стихи, рассказы, маленькие пьесы.

Меж рядами ходили слуги и предлагали гостям изделия фирмы: вина, виски, бренди и водку «Волга». Они вручали рекламный проспект спирто-коньячных изделий фирмы, весьма красочно представленных на проспектах цветной печатью.

Одним словом, все было торжественно и пышно.

Кончита и Гилопес Кабайо не уставали знакомить нас с десятками людей. Один из них оказался молодой человек, только что получивший премию за пьесу. Когда Кончита сказала ему, что мы писатели из Советского Союза, он с некоторым недоверием посмотрел на нас.

— Из Москвы? — спросил он, глядя на нас, как на пришельцев, залетевших на Филиппины с Марса. — Как неожиданно!

— В каком театре идет ваша пьеса? — спросили мы его.

— В театре? — удивился наш собеседник. — Я получил премию не за то, что пьеса пойдет в театре, а за то, что я ее написал… Я немного сатирик и стараюсь писать по методу социалистического реализма… А вообще я еще присматриваюсь к жизни… У нас не проживешь на литературный заработок. — Здесь наш собеседник, словно почувствовав, что сказал не совсем то, что следовало, попрощался.

Изделия винно-коньячной фирмы, на этот раз бесплатно представленные в изрядном количестве, действовали безотказно. И литераторы и гости шумно спорили у праздничных столов.

Мы попросили Кончиту вернуть нас в «Манилу» без прибавки «Хилтон». Едва мы вышли из машины, как увидели нескольких американских солдат с филиппинскими девушками, поднимавшихся в свои номера.

…Еще когда шел конгресс поэтов, мы познакомились с высоким, уже немолодым человеком. Он подошел к нам и поблагодарил за сувенир, который ему прислал Евгений Долматовский. Я обрадовался, — значит, сувениры, которые мы попросили доставить по адресам, дошли по назначению. К сувениру было приложено письмо Долматовского. Сеньор Рио (так назвался подошедший к нам человек) попросил перевести это письмо на испанский язык. Леонид Агапов, в совершенстве владеющий испанским языком, выполнил просьбу сеньора Рио. Какая-то грусть, смешанная со скептицизмом и внутренним ожесточением, сквозила в его взгляде. С ним была жена, молчаливая, с чуть широкими скулами. Звали ее Тереса.

Рио с интересом слушал выступления участников конгресса. Видно было, что для литературы он не посторонний человек.

Через день, когда мы были на шумном дне рождения хозяйки отеля, сеньор Рио оказался за нашим столом. На этот раз он был один, без жены.

— Она нездорова, — сказал он, — но очень просила пригласить вас к нам в гости в первый свободный вечер.

Еще тогда же, в отеле, смотря с интересом филиппинские и гавайские танцы, мы выслушали монолог сеньора Рио о своей жизни:

— Я предприниматель… Капиталист, как у вас говорят… Имею несколько кокосовых плантаций и два парохода для грузовых перевозок… Но когда-то я писал стихи… Печатал их, у меня выходили сборники. Я переписывался с испанскими революционерами. Храню, как дорогие реликвии, эти письма. Во время войны я и мои товарищи страстно желали победы Советскому Союзу над немецким и японским фашизмом. Каждую сводку мы слушали по радио с волнением. Я тогда написал стихи о Сталинграде. Это было после разгрома немцев на Волге. Мы вели борьбу с японскими милитаристами, оккупировавшими после разгрома американцев на Пирл-Харборе Филиппины. Я оказался в японском концлагере. Мы голодали. Мне угрожала смерть. Тогда я познакомился с Тересой. Она спасла меня. Я бежал из концлагеря… А теперь — все в прошлом… Литература в прошлом… Борьба в прошлом. Теперь я гуманный капиталист…

— А что такое гуманный капиталист? — спросили мы его тогда.

Сеньор Рио задумался:

— Конечно, мне вам это трудно объяснить… Я стараюсь хорошо относиться к рабочим, которые у меня служат… Самые страшные капиталисты здесь — филиппинские, им все дозволено. На них законы не распространяются. Сами они это называют ростом национального самосознания.

— Но, вероятно, рост национального самосознания происходит не только у филиппинских капиталистов, но и у тех, кого они эксплуатируют?

— Да, конечно… Но вот именно это приходится учитывать таким, как я… В частности, последним могиканам Испании, которых все меньше становится на Филиппинах.

— А кто же вас заменяет?

— Сами филиппинцы… И китайские капиталисты.

— И американцы?

— Да, конечно… Они еще очень сильны.

— Еще?

— На Филиппинах растет все больший протест против Соединенных Штатов… Но правительство играет двойную роль… С одной стороны, бюджет Филиппин во многом держится на американских деньгах, которыми США расплачиваются за свои военные базы на Филиппинах и за то, что Филиппины символично участвуют в войне против Вьетнама, а с другой стороны, оно не хочет показывать народу, что поддерживает США… Когда студенты недавно побили окна в американском посольстве в знак протеста против агрессии Соединенных Штатов во Вьетнаме, полиция появилась несколько поздно и не очень старалась успокоить демонстрантов.

— А как понимать символическое участие Филиппин в войне против Вьетнама?

— Какие-то строительные батальоны и тыловые организации. Но деньги платят за это большие… Кроме этого, экономика Филиппин привязана к Соединенных Штатам. Нефть на Филиппинах есть своя, но ее возят сюда из Индонезии, а перерабатывают ее здесь американцы. Медную руду отсюда везут в США, а оттуда продукцию из меди везут на Филиппины. Да и не только медь, многое другое… Правда, сейчас с американцами успешно конкурируют японцы… Странно смотреть, как филиппинцы активно входят в деловые контакты со своими бывшими врагами…

Во всем, что говорил сеньор Рио в отеле «Манила», было немало правды. Об этом нам рассказывали и филиппинцы. Но в словах Рио еще и сквозила тоска по былому владычеству Испании в этих внешне райских местах земного шара.

…Вечером за нами в отель приехал сам Рио. Машина у него была средних габаритов.

— Большие машины слишком бросаются в глаза. Не хочется ни в чем выделяться, — сказал он, когда мы мчались к нему домой.

Мы пересекли улицу и прямо поперек движения въехали во двор особняка. У ворот стояла будка, возле которой навытяжку стоял вооруженный полицейский.

— Вас охраняет полиция? — удивились мы.

— Иначе нельзя. Это Манила. Мы живем под вечным страхом. Когда-то жили без охраны. Но однажды ночью в дом ворвались пятеро гангстеров в масках. Связали нас и положили под кровать. Они хотели украсть старшего сына. Мы едва сторговались с ними. К счастью, деньги мы держим в банке… Они могли и убить нас с Тересой… Теперь у меня три охранника. Это дешевле и спокойней.

Рио показал двор своего особняка, в котором вдоль высокой ограды вытянулась какая-то длинная деревянная постройка со многим количеством дверей, похожих на кладовые, так как они были расположены на очень близком расстоянии друг от друга.

— Здесь живет наша прислуга, — сказал Рио. — У нас по дому работают четырнадцать девушек… Да еще четыре шофера.

Рио показывал особняк. Открыл дверь спальни жены. Возле ее постели стоял домашний коммутатор. На маленьком столике лежали счета.

— Тереса тоже занимается нашими предприятиями, — сказал Рио. — У нее свой участок… У меня свои дела. Сейчас в порту стоит на погрузке мой пароход… Я прикован к нему даже в воскресенье.

— Значит, в воскресенье ваши рабочие тоже на погрузке?

— Я плачу им все что полагается. Идемте в мою библиотеку.

Мы вошли в маленькую длинную комнату, по обе стороны которой стояли пыльные шкафы, набитые пожелтевшими от давности книгами и папками.

— К сожалению, здесь я бываю все реже и реже, — сказал Рио. — Некогда. — Он достал черную папку и раскрыл ее. В папке, аккуратно подклеенные, виднелись выцветшие газетные и журнальные полосы со стихами. — Это мое прошлое. Правда, я сейчас иногда пишу статьи… Но уже деловые…

— А стихи не пишутся?

— Какие там стихи? Какая литература? Я пуст… Внутренне пуст… Я сейчас должен думать о том, куда сбывать продукцию своих кокосовых плантаций. Как повыгоднее зафрахтовать корабли… Нам нужны новые рынки… Мы были бы счастливы, если бы торговали с Советским Союзом. Разве вам не нужно кокосовое масло?

— Наверное, нужно, — признались мы простодушно, не слишком представляя, насколько необходимо нам кокосовое масло.

— Пусть сюда едут ваши торговые делегации. Надо торговать. Пусть едут на Филиппины культурные делегации. Здесь не Америка. Филиппинцы сердцем понимают, что Советский Союз желает им добра… — Рио спрятал черную папку со стихами. — Если сказать вам правду, мы были счастливы с Тересой первые пять лет нашей жизни… Тогда, когда были бедны. Я начал с трех тысяч песо… Тогда я пил воду, а мне казалось, что в стакане молоко. А потом пошло и пошло. У меня есть деньги, но нет радости. И я уже не могу выпрыгнуть из этого колеса. Идемте, я покажу вам детскую…

В детской навалом лежали игрушки. Два мальчика с любопытством смотрели на нас. Один, побольше, сидел на диване, листая журнал.

— Вот этого хотели украсть гангстеры, — сказал Рио. — Можете представить, как мы это пережили? — Рио открыл двери туалетной комнаты. Рядом с ванной стояли два унитаза.

— Это чтобы мальчишки не дрались, — сказал Рио. Со странным чувством покидали мы дом сеньора Рио.

Для чего так беззастенчиво он выворачивал перед нами свою душу? Почему ему так хотелось показаться перед нами «гуманным капиталистом»? Что за метаморфозы произошли в жизни этого человека, когда-то писавшего стихи и посвящавшего их Сталинграду?

И невольно мысли возвращались к тем литераторам, которые получали конверты с денежными премиями, одновременно с консультантами винно-коньячной фирмы из рук отпрыска Карлоса Паланго. Как пойдут жизни у этих литераторов? Найдется ли у них воля и решимость пойти путем борьбы за свободу и национальную независимость Филиппин, или они, подобно сеньору Рио, будут сломаны, займутся коммерцией и только потом время от времени будут тоскливо перелистывать папки со страницами выгоревших и отзвучавших навсегда стихотворений?

Падре Сальвадор, мистер Джером и другие

Дни летели один за другим. Мы не считали их, но все же знали один день — день отлета из Манилы. Мы дали телеграмму в Сингапур представителю Аэрофлота с просьбой забронировать места на прямой самолет Сингапур — Москва.

Еще в самом начале нашей жизни в Маниле тихий и застенчивый Леонидас, сам по профессии скульптор, получивший образование во Флоренции, имеющий мастерскую, выпускающую медные изделия, предложил нам слетать в одну из провинций Филиппин.

— Вы будете очень жалеть, если не воспользуетесь этой возможностью, — сказал он:

— Но надо, чтобы кто-нибудь сопровождал нас.

— Я полечу с вами и еще кто-нибудь.

Этим «кто-нибудь» оказался молодой священник Сальвадор Димиан, выпускник иезуитской семинарии в Маниле.

Вместе с Леонидасом он пришел к нам в отель. Мы еще не очень представляли себе, что перед нами священник, настолько он был подтянут, спортивен, весел, сыпал, как из рога изобилия, солеными анекдотами; одним словом, надо было иметь большое воображение, чтобы представить себе, что перед нами человек, только что назначенный в викариат провинциального города Сорсогон. Но падре Сальвадор не только рассказывал анекдоты. Уже во время первой беседы он засыпал нас вопросами.

— В каком положении находятся писатели в СССР?

— Что представляет собой движение афро-азиатской солидарности?

— Может ли русский священник жениться?

Вопросов было много. Падре Сальвадор наши ответы слушал внимательно, словно проверяя свои собственные мысли.

Отлет был назначен на половину четвертого. Небо набухло дождем. Мы с тревогой поглядывали на темные тучи — полетим ли? Но этот вопрос, видимо, беспокоил только нас. Здесь летают, как нам объяснили, при любой погоде, иначе авиакомпания теряет заработок.

Еще при посадке мы обратили внимание на высокого человека в светло-желтой полосатой рубашке. Голова его была тронута легкой сединой, массивная коричневая шея пересечена складками. При посадке падре Сальвадор учтиво поздоровался с ним.

Самолет поднялся в воздух. И сразу мы оказались над Тихим океаном. Солнце только кое-где пробивалось сквозь щели в тучах, отчего океан внизу приобрел какой-то странный темно-жемчужный цвет. Слева под нами виднелся океан, а справа — черные, густо поросшие лесом горы. Но это было только в начале полета. Где-то мы на короткий срок вырвались из облаков и увидели внизу высокие, торчком стоящие дымы редких домов, расположенных на холмах, вокруг которых поднимались бесконечные плантации кокосовых пальм. Снова стало темно. Все было перечеркнуто прямой сеткой дождя. Самолет затрясло, как на плохой дороге. Без грозы не обошлось. Зажегся свет на табло — привязаться.

Падре Сальвадор, несмотря на качку, подошел к нам:

— Если ливень не пройдет, вернемся в Манилу… Это будет жаль… Вам было бы интересно поговорить с этим американцем. Он в Легаспи владеет кокосовой плантацией, фабрикой кокосового масла и удобрений. Любопытный экземпляр.

Но все же ливень кончился. Самолет сделал короткую пробежку и остановился возле маленького здания аэропорта в Легаспи. Возле самолета Сальвадор познакомил нас с американцем.

— Френк Джером, — сказал он, протягивая огромную руку, поросшую рыжей шерстью. — Если не возражаете, приглашаю вас переночевать у меня на фабрике.

Мы вопросительно посмотрели на падре.

— Да, да, — закачал он головой. — У мистера Джерома будет лучше, чем в других местах.

— Я заеду за вами, — проговорил Джером, не спуская с нас глаз.

— А мы пока поедем к другу моего отца. Он хирург, делает любые операции, но я надеюсь, что за те часы, которые мы проведем в Легаспи и Сорсогоне, нам не придется пользоваться его помощью. Повезет нас Альберто, его сын и мой большой друг.

За рулем сидел красивый молодой человек с черными веселыми глазами.

— Это и есть Альберто Байлаи… Он тоже хирург, не терапевт. Терапия, как известно, вещь в себе… Еще никто не знает, что такое терапия.

— Это вроде религии, падре, — ответил Альберто, — все верят, но чему верят, никто не знает.

— Вот следы его учения в Нью-Йорке: скепсис и безверие, — захохотал Сальвадор.

Мы въехали в маленький городок Легаспи. По асфальту бежали потоки мутной воды. Домики были небольшие, неказистые. Возле них стояли плохо одетые люди. На одном углу Сальвадор придержал Альберто за руку. Машина замедлила ход.

— Вот отель, который строит папа Альберто. А это кинотеатр, владельцем которого является папа Альберто. А это больница, хозяином которой является папа Альберто. Так я говорю, Альберто?

— Так.

— В больнице сто коек. Так, Альберто?

Впереди сквозь голубую дымку поднялась островерхая гора. Над ее вершиной стояло дымное, расползающееся по синему небу облако.

— А это вулкан Майон… Обычно раз в десять лет старик сердится и выбрасывает лаву. Последнее извержение было в шестьдесят седьмом году, так что надеюсь, нам с вами ничего сейчас не угрожает.

Мы въехали в небольшой двор, усаженный цветами, и остановились возле дома с большой открытой верандой. На крыльце стоял пожилой человек с усталым морщинистым лицом.

— Рад вас видеть, — сказал доктор Байлаи. — Вы, наверно, проголодались? Поэтому прошу сразу к столу.

В комнате было влажно. По потолку столовой бегали ящерицы. Нас угощали дарами Тихого океана: рыбой и креветками с острыми соусами. На столе горками лежали бананы, еще какие-то фрукты…

Доктор неторопливо рассказывал о жизни Филиппин.

— Я человек старых взглядов… И для нынешних молодых людей, вероятно, не очень приемлем… Музыку я люблю старую. Конечно, наша филиппинская народная не очень современна, но я ее люблю. Привержен к европейской классике. С трудом переношу современную американскую, которая, к сожалению, почти вытеснила нашу национальную. Но музыка — это все же не главное. Сейчас бурлит все наше общество. Политически мы как-то даже и свободны… Но экономически мы прочно привязаны к Америке. Мы в основном добываем сырье, которое идет в Америку. Если во время японской оккупации мы еще что-то научились сами делать — текстиль, сахар, еще кое-какие предметы первой необходимости, то сейчас наша национальная промышленность не выдерживает состязания с такой высокоразвитой экономикой, как американская… Конечно, легкая промышленность у нас есть, но тяжелой нет, — значит, мы рабы. Срок договора с Америкой кончится в тысяча девятьсот семьдесят втором году, но надежд особых на перемены у нас нет. Лучше стало с получением нашей молодежью образования, они кончают школы, университеты, но работы мало… — Доктор грустно улыбнулся. — Конечно, для богатых филиппинцев таких проблем не существует, — он взглянул на сына, — наши дети получают и образование и работу… Так я говорю, Альберто?

— Да, отец… Но я бы очень хотел продолжить образование в Советском Союзе. Я много слышал о больших успехах советской медицины, — сказал Альберто.

Мы уже заканчивали ужин, когда в столовую вошел Френк Джером. Он был все в той же полосатой рубахе. Мы перешли в гостиную и уселись с Джеромом на большой диван. С его приходом хозяин дома как-то замкнулся, затих, а может быть, просто предоставил нам возможность ближе познакомиться с американцем, по виду своему мало чем отличающимся от портовых докеров. Я спросил Джерома, какие дела привели его в Легаспи.

— Очень серьезные, — сказал он. — У меня здесь дело. Местные парни, что работают на моих плантациях и на фабрике, задумали создать профсоюз. Им, видите ли, не хватает денег на жизнь?! Но я этого не потерплю. Их не устраивает, что погрузка пароходов производится конвейером… Несколько десятков филиппинцев лишились работы… Что же, из-за них я должен терять свои деньги?

— Вы постоянно живете на Филиппинах?

— А чего мне здесь постоянно жить? Мой дом в Лос-Анджелесе.

— Но ведь американские рабочие имеют профсоюзы и часто бастуют?

— Филиппины не Соединенные Штаты. У нас там неграм не разгуляться. Что такое негр в Штатах? Грузовая лошадь. Она никогда не будет рысаком. К сожалению, здесь мы не всегда хозяева… Но ничего, пробиваем бюрократизм… За деньги можно все сделать. А вообще все это пошло от вас.

— Что это все?

— Все эти забастовки, профсоюзы… Революции.

— А вы всегда были капиталистом?

Джером усмехнулся:

— Я? Я из Аризоны… Слышали такой штат?

— Да… Даже бывали…

— Бывали? — удивился Джером. — Может, вы знаете и моего друга Голдуотера?

— Знаем по печати… Мрачная личность.

— Да что вы?! Он честный малый. Говорит, что думает… Если б вы узнали его, он бы вам понравился. Но, к черту Голдуотера… Я узнал, что русские приехали, захотел познакомиться… Я никогда в жизни не видел русских. Появилось желание посмотреть, что вы такое представляете… Узнать, можно ли торговать с вами. Тут до вас рукой подать по Тихому океану. Раз я стал капиталистом, я должен торговать, а торговать все труднее… Да тут эти еще местные стремятся ухватить от нас побольше… Я-то знаю, что они думают. Сам был в их шкуре. Нас три брата. Я самый младший. Мне шестьдесят. Старшему семьдесят три. С чего мы начали? С коровьего дерьма. Собирали на пастбищах коровий навоз на удобрения и продавали. Сами с головы до ног были в дерьме, но делали деньги. Кое-что заработали. Стали потрошить коров, разделывать шкуры. Дело пошло. Нашлись потребители в Лос-Анджелесе, в других городах. Дальше — больше. Наняли корабль. Повезли продукцию в Японию. Страна обжорливая, все съест. Приехал на разведку сюда… Увидел, можно делать дела. Купил плантацию. Построил фабрику… Сейчас сто семьдесят пять рабочих здесь, в Легаспи!

— И это все у вас на Филиппинах?

— Стал бы я из-за одной фабрики возиться. Хватит их тут у меня… Мотаюсь от одной к другой… Тяжело. Сопротивление появилось… А у вас фабрику купить можно?

Тут пришла пора улыбаться нам.

— Нет.

— Я ж и говорю, что все от вас и идет.

— А доходы у вас большие?

Джером помолчал, потом ответил:

— Ничего… жить можно… Жена у меня здесь живет в трехстах милях… Дочь в Лос-Анджелесе замужем за агентом по сбору налогов у тех, кто их задерживает. — Джером посмотрел на часы и сказал: — Поедемте. Утром покажу вам фабрику.

Честно говоря, нам не хотелось уезжать, но было уже поздно что-либо менять.

Доктор Карлос, предоставивший нам редкую возможность побеседовать с этим «тихим американцем», обосновавшимся на Филиппинах, попрощался дружески с нами и подчеркнуто сухо с мистером Джеромом. Но Джером не обратил на него внимания.

Мы промчались по темным улицам Легаспи и остановились перед воротами фабрики. Вооруженный охранник распахнул створки ворот. В воздухе запахло жмыхом и маслом. Машина подошла к небольшому коттеджу.

В столовой на стене висела карта авиалиний компании «Панамерикен». Рядом с ней — портреты дочери и жены. Возле стены стояло расстроенное пианино.

— Поговорим еще? — спросил Джером.

Мы сослались на усталость, что, впрочем, было правдой.

— А хотите, служанка вам споет? Они все здесь хорошо поют, — предложил Джером. С неуловимым оттенком снисходительности в слове «они».

Служанка ожидала приказания Джерома. Джером сказал ей: «Давай». Грустная, грустная песня на незнакомом языке зазвучала в коттедже. Джером зевнул, потянулся и ушел в свою комнату.

Служанка, видя, что хозяин ушел, виновато улыбнулась и проводила нас в комнаты. В комнате громко гудел аэрокондишен. Из-за стены доносился монотонный гул работающей фабрики.

…Утром, когда мы появились в столовой, Джером уже пил кофе. Рядом с ним сидел белобрысый, лысоватый человек с голубыми глазами.

— Мой управляющий, — сказал хрипло Джером. — Эль Фьюль. Жена его бросила и уехала в Штаты, а он здесь живет с четырьмя детьми… Старшему его сыну семнадцать лет, и он учится зарабатывать себе на жизнь здесь.

Эль Фьюль улыбнулся, а Джером продолжал:

— Он мормон из штата Юта, города Солт-Лейк-Сити, поэтому не курит и не пьет… Но зато у него три молодые служанки… Это его вполне устраивает…

Фьюль продолжал улыбаться.

— Ему повезло, жена бросила его… А я, когда приезжаю к своей жене, вынужден с ней по утрам играть в карты. Она просыпается в пять утра, пьет кофе и требует, чтобы я один час играл с ней в карты. Ставка два доллара… Целый час требует, чтобы я играл с ней… Я проигрываю, тогда она меня отпускает.

Фьюль улыбался. Джером поднялся.

— У меня мало времени… Грузится пароход… Надо заняться еще этими парнями, что затевают забастовку… Кажется, придется давать им работу.

Шагах в пятидесяти от коттеджа стояла фабрика. Рядом с ней под навесом возвышались огромные цистерны, куда по трубам перекачивалось масло.

— Отправляю масло в Западную Германию… И удобрения туда же. Немцы знают, что им нужно.

Мы прошли мимо дышащих теплом агрегатов. К Джерому подошел, вытирая руки, филиппинец. Что-то сказал ему. Джером покровительственно похлопал его по плечу. Он явно не хотел задерживаться на фабрике. Мы вышли во двор. К Джерому подошла девушка в розовом платье. Он и ее похлопал по плечу и сказал:

— С ней я живу уже пять лет, ради чистого удовольствия.

Девушка в розовом платье улыбалась.

В это время во двор въехали падре Сальвадор и Леонидас.

— Мы за вами, — сказал Сальвадор. — Сейчас поедем в Сорсогон. Я хочу показать вам приход, куда направили меня по распоряжению господа бога.

Все так же поднимался серый дымок над вулканом. Дорогу обступили заросли кокосовых и банановых деревьев. Изредка, среди зелени, виднелись бедные хижины. В зарослях бродили буйволы с сидящими на них полуголыми ребятишками.

— В этом районе средний годовой заработок семьдесят пять долларов. А в стране средний заработок двадцать пять — пятьдесят долларов, — говорил падре, ловко ведя машину по изгибистой дороге. — Голода здесь нет, но рацион жителя, как вы понимаете, не тот, что нужен человеку. Я не доктор, но в рационе понимаю.

Появились голубые озера, заросшие камышом. Вскоре засинел океан. На полной скорости мы въехали в Сорсогон. Падре долго катал нас по маленькому городу, словно стараясь показать жителям, что вот он, молодой священник, в один из первых приездов появился в Сорсогоне с советскими людьми. Это не осталось незамеченным. Когда падре затормозил машину возле туберкулезной больницы, врач, встретивший нас, сказал:

— Мне уже позвонили и сказали, что вы находитесь в пределах Сорсогона… Какие дороги вы выбирали, что так долго ехали?

— Вы лучше расскажите о вашей больнице, где лечат дырявые легкие, — отшутился Сальвадор.

Врач не был расположен к шуткам. Глядя на сидящих с запавшими глазами пациентов, он серьезно сказал:

— На Филиппинах туберкулез враг номер один. Наш район в какой-то степени концентрат этой болезни. С туберкулезом никто не рождается. Им заболевают при жизни. Что я могу прибавить к этому?

— К этому прибавить нечего, — сказал падре. — Мы еще заедем к губернатору.

Но губернатора на месте не оказалось.

— Судья здесь, — сказал падре, возвращаясь в машину. — Но мы еще не совершили ничего такого, чтобы нам оправдываться перед ним. Заедем в викариат, пообедаем — и на аэродром.

В чинном здании викариата, расположенном возле церкви, было пусто.

— Епископ сегодня отсутствует, что не так-то уже и плохо. Мне еще предстоит с ним послужить господу богу.

В пустой столовой слуга поставил перед каждым тарелку с рыбой и по кружке кокосового сока со льдом.

— Спиртных напитков в этом учреждении не держат, — сказал падре, аппетитно уплетая рыбу.

Мы смотрели на часы. Уже явно было пора ехать на аэродром. Последний самолет уходил, а назавтра были заказаны билеты на Сингапур.

Но падре не торопился. Он еще походил перед зданием, рассказал два-три анекдота и только тогда пригласил нас в машину. Мы помчались по шоссе. А в это время снова хлынул ливень. Смотря на мелькавшие мимо нас пальмы, мы поеживались.

— У вас не было неприятностей во время таких гонок? — спросил я его.

— Два года назад я мог оказаться на шесть футов под землей, после столкновения на таком ходу с другой машиной, но как-то выкрутился.

Мы опаздывали.

— Ничего… Самолет без вас не уйдет.

Падре не ошибся. Когда на большой скорости мы подъехали прямо к самолету, возле трапа не было никого, кроме… кроме Френка Джерома. Он спокойно и уже равнодушно смотрел на нас, пока мы выбирались из тесной машины, потом сказал:

— Я задержал самолет.

Выглянуло солнце. В последний раз мы взглянули на дымок, вьющийся над вулканом Майон, и вошли в самолет.

Последний вечер в Маниле

Вот так незаметно наступил последний вечер в Маниле. Только что, казалось, мы оставили в Манильском аэропорту монументальную и, как мне представилось, даже символическую, но вместе с тем весьма реальную фигуру современного американского колонизатора Френка Джерома, как уже входили в здание манильского банка, где в роскошном, охлажденном до предела зале заседаний ожидал нас спикер палаты представителей филиппинского конгресса Хосе Лаурель, человек невысокого роста, с живыми глазами. Он сердечно приветствовал нас и пригласил занять места. Чуть поодаль скромно присели к столу доктор Амаду Юзон и Кончита. Мы поблагодарили филиппинское правительство за разрешение побывать на конгрессе поэтов и познакомиться со страной. Мы отметили большую роль доктора Амаду Юзона как организатора и руководителя конгресса поэтов.

Выслушав нас, Хосе Лаурель сказал:

— Были некоторые задержки с визами… Обычная государственная процедура… Не было уверенности, что вы приедете, а потом, когда получили из Токио сообщение, все постарались сделать. Я дал распоряжение младшему моему брату, он наш посол в Японии. Мой брат вообще имеет указание общаться с дипломатическими представителями социалистических стран, несмотря на то что они коммунисты. Мы придерживаемся другой идеологии, но это не имеет значения. Я думаю, что мы можем у вас многому научиться… Да и ваша страна может найти у нас что-то такое, что будет полезно для обеих стран. — Лаурель остановился, словно бы желая убедиться, что мы всерьез воспринимаем его слова, затем продолжил: — Пришло время, когда американцы должны прекратить запрещать нам жить так, как мы сами желаем… Сами американцы имеют с Советским Союзом дипломатические отношения, хотя и мало, но торгуют, обмениваются выставками, актерами и музыкантами, а нам запрещают… Я был в Москве всего три дня, но остался очень доволен. Ваш Большой театр?! Это же божественно… Мы все знаем, как бывает… — Здесь Лаурель снова остановился. — Некоторые наши товары, через посредников. — Лаурель не расшифровал, каких посредников он имел в виду. — Через чужие руки оказываются в социалистических странах… Те, кто вывозит от нас эти товары, зарабатывают на этом более сорока процентов… Это наши деньги… Зачем же мы будем терять наши богатства? У нас бедная страна, но мы гордые люди и желаем действовать сами, не завися от других, — Лаурель снова остановился и уже более спокойно произнес: — Я лично считаю, что дипломатические отношения между нашими странами должны быть установлены, но… Но не могу сказать, когда это случится… Пусть же пока развиваются торговые, деловые и культурные отношения, они будут способствовать сближению Филиппин и Советского Союза.

Слово попросил доктор Юзон:

— Советские писатели привезли нам с собой мир и дружбу. Они ярко показали отношения между народами Советского Союза. Мы имели возможность слушать выступления советских писателей на трех языках — русском, грузинском и узбекском. Это имело большое значение для филиппинских писателей, разрешающих языковые проблемы филиппинской литературы.

— Говорят, вы завтра улетаете? — спросил Лаурель. — Жаль, что так мало побыли у нас… Но пусть для вас сохранится запах Филиппин в этих сигарах, — сказал спикер конгресса, подавая нам коробки. — Конечно, кубинские сигары хороши, но наши им не уступают.

…Мы вышли на шумную улицу. Мимо нас проносились, трубя рожками, джипы. На тротуарах покачивались разноцветные шары. Кричали продавцы фруктов, нейлоновых носков, купальных шапочек, туфель… Наступал темный манильский вечер, расцвеченный всеми красками электрической и неоновой рекламы.

— Ну, а теперь время отдыха. Вас ждет моя семья, — сказала Кончита.

Как-то даже было странно. Еще утром быть на фабрике кокосового масла в Легаспи, побывать в туберкулезной больнице Сорсогона, мчаться среди банановых плантаций, беседовать со спикером конгресса, а потом отправиться по приглашению Кончиты в ее дом, расположенный в Кесон-Сити! И все в один день?!

На пороге дома нас встречали пожилая женщина и, уже явно навеселе, отец Кончиты Рафаэль.

— Не утерпел? — спросила Кончита отца.

— Вы же опоздали, — сказал, широко улыбаясь, Рафаэль.

— Я уже ему говорила, — смущенно пробормотала мама Кончиты.

— Будем пить виски или бренди? — с места в карьер обратился к нам папаша Рафаэль.

— Погоди, папа… Я хочу представить своих детей нашим гостям. Розалина, иди сюда.

К нам подошла девушка, почти подросток, в белом коротком платье.

— Она нам сегодня будет петь. У нас все хорошо поют. А это — младшие. — Кончита подвела мальчика и девочку. — Это моя Бемби. — С какой-то особой нежностью погладила она девочку с белым бантом на голове, огромными черными глазами, изумленно смотревшую на нас.

Папаша Рафаэль терпеливо ожидал своей очереди.

— Будем пить виски или бренди? — повторил он настойчиво.

Мы уселись за стол, и на душе стало как-то спокойно. Розалина пела, аккомпанируя на гитаре. Со слезой в глазах слушала ее бабушка. Требовательно смотрела на дочь Кончита. Нетерпеливо ожидал возможности поговорить папаша Рафаэль. И он дождался.

Когда Розалина отложила в сторону гитару, папаша Рафаэль вдруг спросил нас:

— Как вы относитесь к англичанам?

— Так же, как и ко всем людям на земле.

— А я их не люблю, — сказал решительно папаша Рафаэль.

— Почему именно англичан?

— Впрочем, все они одинаковы… Но англичан я не люблю особенно. У меня для этого есть все основания… Сейчас я на пенсии… Но когда-то был государственным деятелем, заместителем министра труда… Я летал в Лондон с дипломатическим паспортом. В Лондонском аэропорту служащий придрался ко мне. Ему показалось, что мой чемоданчик весил больше, чем следовало бы по норме. Он потребовал, чтобы я поставил его на весы. Я показал ему дипломатический паспорт… Я летел на межгосударственную встречу. Но я желтый… Принадлежу к желтой расе, ему было плевать на мой дипломатический ранг. Я бросил чемодан на весы. Бросил чемодан, а сам пошел жаловаться на этого негодяя. Старший чиновник разобрался и сделал этому негодяю внушение… Потом этот негодяй нес мой чемодан до такси и все время извинялся… Но я этого не мог забыть… Потом на встрече мы вырабатывали один проект… В комиссию вошли представители Японии, Малайзии и Филиппин… Должен был войти еще англичанин… Не знаю почему, но он отказался… Я смотрел на него и думал, что отказался он потому, что мы желтые… С тех пор я не могу терпеть этих англичан… Они слишком долго правили миром и обнаглели. — Папаша Рафаэль налил себе виски.

— Довольно, папа, — решительно сказала Кончита.

…Как-то особенно жадно мы всматривались в ночные улицы Манилы. Неожиданно гостеприимно открылись нам Филиппины с их лихорадочной, полной противоречий жизнью. Еще десять дней назад мы почти ничего не знали, не ведали об этом удивительном уголке нашей планеты, а теперь он уже стал по-своему знакомым; здесь мы встретили людей, жадно ищущих выхода из того трудного положения, в каком оказались Филиппины.

…Утром к нам приезжали прощаться Гилопес Кабайо со своей красивой сестрой, падре Сальвадор, сеньор Рио, Леонидас с Милой. Амаду Юзон вручил нам на память еще какие-то памятные грамоты и медали и высказал желание участвовать в движении солидарности писателей Азии и Африки.

Снова шел дождь, когда мы, сопровождаемые немного грустными Кармен и Кончитой, отправились на аэродром.

Уже у трапа самолета в последний раз мы дали интервью журналисту одной из манильских газет, в котором пожелали филиппинцам успехов в их борьбе за национальную независимость и свободу. Теперь в самолете мы получили возможность спокойно перелистать страницы манильских газет, щедро публиковавших информацию о нашем пребывании на Филиппинах, и ответы на различные вопросы, которые нам задавались местными журналистами. Надо отдать должное манильской прессе: она воспроизводила наши ответы без особой собственной фантазии.

«Мы убеждены, что призвание поэтов заключается, в том, чтобы способствовать укреплению мира. Мы не думаем, чтобы во всей истории мировой поэзии можно было бы найти поэта, воспевавшего ненависть и войну и чтобы этот поэт пользовался любовью народов. Эти вещи несовместимы. Поэты сближают народы» («Манила кроникл»).

«Мы считаем Филиппины страной удивительной красоты, населенной дружественным и гостеприимным народом. Мы с удовольствием будем рассказывать устно и письменно об этой стране, чтобы о филиппинцах узнали наши советские люди» («Манила таймс»).

«За пределами Советского Союза люди считают, что все мы, советские писатели, пишем по-русски. Но это не так. В Советском Союзе живут национальности, литературы которых выходят на восьмидесяти языках. Из трех поэтов нашей группы только один пишет по-русски» («Манила кроникл»).

«Мы призываем к здравому смыслу, рассудку, к дружбе, и ни к чему больше. Мы должны сказать, что отношение нашего народа к народам Китая всегда было и будет дружественным. Мы верим, что чувство дружбы и здравый смысл победят».

Нет, у нас не было никаких претензий к манильской прессе в те дни, когда мы были на Филиппинах.

Еще в самолете мы познакомились с врученным нам типографским изданием «Доклада председателя парламентской комиссии по иностранным делам и руководителя специального комитета Мануэля С. Энварга по пересмотру национальной политики Филиппин в отношении коммунистических стран», опубликованным в Маниле в 1968 году.

В этом докладе комиссия Энварга считала необходимым «пересмотреть внешнюю политику Филиппинской Республики в отношении стран социалистического лагеря, имея при этом прежде всего в виду необходимость выяснить целесообразность налаживания экономических и культурных отношений с этими странами».

Авторы доклада писали, что «им мешало то прискорбное обстоятельство, что ни система образования, существующая на Филиппинах, ни массовые средства информации не давали правильной, объективной и познавательной картины того, что собой представляют страны социалистического лагеря».

Ссылаясь на беседы с индийскими торговыми представителями, авторы сообщали, что «пример торговых отношений, существующих между Индией и Советским Союзом, заслуживает подробного рассмотрения, так как исследовательская группа обнаружила, что они представляют собой типичный пример того, как обращаются европейские социалистические страны со странами, испытывающими острые затруднения в развитии своей национальной экономики. Когда филиппинская исследовательская группа находилась в Индии и была занята выполнением необходимых формальностей получения виз для поездки в социалистические страны, члены группы благодаря содействию официальных представителей Индийского правительства и профессиональных индийских экономистов имели возможность изучить третье торговое соглашение, действовавшее между Индией и Советским Союзом.

Это торговое соглашение заключено сроком на четыре года (1964—1968). По истечении срока действия или к моменту его возобновления, общая сумма торгового оборота должна составить 400 миллионов рублей, что, грубо говоря, равно 1 600 000 000 филиппинских песо. Индийские представители объяснили нам, что этот торговый оборот вдвое превышает тот, что был установлен между двумя странами в 1962 году.

Индийский чиновник объяснил нам, что торговые отношения между Индией и Советским Союзом основываются на «твердых принципах взаимной выгоды и равенства обеих договаривающихся сторон». Внимание членов исследовательской группы было обращено на то, что подробный анализ индо-советского торгового соглашения выявляет стремление обеспечить поставку Индии таких товаров советского производства, которые бы содействовали экономическому развитию Индии, и что только товары, в которых Индия нуждается, для этих целей ей и поставляются. Индийский чиновник без обиняков заявил, что индо-советскому торговому соглашению абсолютно чужд демпинговый характер торговли с капиталистическими странами, которые, имея огромные избытки некоторых товаров, обычно включают их в торговое соглашение с развивающимися странами.

…При внимательном чтении текста торгового соглашения мы обнаружили, что Советский Союз по условиям четырехгодичного обязательства должен поставить Индии следующие товары: энергетическое оборудование (для тепловой электростанции в Патраху, для гидроэлектростанции, как, например, для Мадрасской гидростанции в Балимела, штат Орисса), значительное количество оборудования, включая экскаваторы, драглайны, краны, бульдозеры, скреперы, автогрейдеры, самосвалы, советское геологическое оборудование и буровую технику, металлорежущие станки, запасные части к ранее поставленному советскому оборудованию и технике, узлы и детали машин для металлургического завода в Бхилаи, строительство которого заканчивалось в Индии, тракторы (к моменту пребывания исследовательской группы Филиппин в Дели пятнадцать тысяч тракторов уже были поставлены Советским Союзом в Индию), разнообразная сельскохозяйственная техника, другие виды капитального оборудования и полуфабрикаты, предназначенные для изготовления законченных изделий, в которых Индия испытывает недостаток.

Самой поразительной чертой индо-советского торгового соглашения, на которое филиппинцы должны обратить особое внимание, является его, как говорят индийские экономисты, «органическая сбалансированность». По словам индийцев, именно это обстоятельство кардинальным образом отличает его от сущности торговых соглашений, заключаемых со странами Запада. По индо-советскому торговому соглашению все операции по финансовым расчетам осуществляются между обеими странами в индийской национальной валюте — рупиях. Это значит, что все товары, проданные Индией Советскому Союзу, оплачиваются им в рупиях, которые Советский Союз получает за проданные Индии товары советского производства. Более того, по условиям, записанным в торговом соглашении, все рупии, полученные Советским Союзом за продажу советских товаров Индии, предназначаются для приобретения индийских товаров. Благодаря такому порядку торговых взаимоотношений Индия никогда не испытывает дефицита торгового баланса в своей торговле с Советским Союзом. Это дает Индии двойную выгоду: ее резервы иностранной валюты, которые при других обстоятельствах она должна была бы расходовать на приобретение советских товаров, высвобождаются для других целей, а кроме того, Индия получает стабильный и постоянный рынок сбыта товаров, которые Советский Союз обязался у нее покупать.

Могут спросить: какие товары и изделия Советский Союз покупает в Индии? Вот перечень товаров, которые поставляются по торговому соглашению 1964—1968 годов: чай, перец, орехи, кешью, джутовые изделия, шеллак, слюда, табак, хлопок и шерстяные изделия, кожаная обувь, изделия кустарных ремесел, жмых, инсектициды и т. д.

В дополнение к торговому соглашению Советский Союз и Индия осуществляют широкое сотрудничество в различных областях, имеющих целью содействовать усилиям Индии развивать и модернизировать свою страну. Это сотрудничество охватывает оказание технической помощи и консультации, поставки оборудования и подготовку технических специалистов в советских школах и учебных центрах.

По мнению членов исследовательской группы, характер взаимоотношений Советского Союза и Индии, как об этом говорилось выше, является типичным для взаимоотношений других социалистических стран с развивающимися странами. Они радикально отличаются от характера отношений западных капиталистических стран к менее развитым странам. Неоспоримо и то, что социалистические страны совершенно иначе ведут свои торговые и экономические дела с развитыми странами, чем когда они имеют дело с развивающимися странами. Так, например, практически все европейские социалистические страны торгуют с такими высокоразвитыми в промышленном отношении странами, как Англия, США, Франция, Италия и т. д. Условия торговых отношений с этими странами совершенно отличны от условий торговых соглашений с развивающимися странами».

При всей наивности некоторых положений комиссия Энварга, следует все же отметить ее пытливость и отсутствие предвзятости не только в вопросах экономических отношений, но и в желании объективно отразить реальное положение вещей в различных областях жизни Советского Союза и социалистических стран.

Рассказывая о посещении Московского государственного университета, авторы доклада писали:

«Мы были поражены, что в огромной библиотеке университета имеется богатейшая коллекция книг по всем видам искусства всех стран мира, включая и по искусству Филиппин!»

«Марксизм, — пишут они, — стал составной частью всемирной цивилизации. Книги по марксизму можно приобрести почти во всех странах мира, их охотно и с интересом читает интеллигенция в поисках ответов на интересующие их вопросы. Став важной частью мировой системы идей, марксизм едва ли может рассматриваться как подрывная идеология. Исходя из того факта, что примерно половина человечества приходится на страны социализма, где придерживаются марксистской идеологии, ее невозможно считать подрывной».

«Мы нигде не видели в социалистических странах людей с пустым взглядом, с безнадежным, потерянным видом, который бросается в глаза у бедняков, встречающихся на тротуарах Манилы почти каждый день».

…Да, Манила. Много прибавила ты к нашему представлению о суровой борьбе за национальное освобождение.

И невольно обращались мы к национальному герою Филиппин, писателю и революционеру Хосе Рисалю, казненному испанскими колонизаторами 30 декабря 1896 года на Багумбаянском поле.

В своей статье, одном из наиболее интересных и страстных публицистических произведений, опубликованных впервые в газете «Ла Солидаридад» в 1889—1890 годах, он горько спрашивал: «Останутся ли Филиппинские острова испанской колонией? И если останутся, что это будет за колония? Получат ли испанские провинции автономию? И чтобы получить ее, какие потребуются жертвы?

…Ответить на эти вопросы невозможно. Вернее, можно ответить положительно или отрицательно на каждый из них, в зависимости от того, какое время мы имеем в виду. Если уж нет ничего вечного в природе, то что говорить о жизни народов, подверженной изменениям и движению!»

Время ответило Хосе Рисалю уже после его смерти. Сама смерть Хосе Рисаля от залпа испанских колонизаторов, его пламенные статьи, борьба тысяч филиппинских патриотов оборвали навсегда испанское владычество на Филиппинах. Но обратимся к словам Рисаля, сказанным в конце этой статьи:

«Разве что великая Американская республика с ее интересами на Тихом океане, не участвующая в разграблении Африки, задумается когда-нибудь о приобретении западных владений. Такая возможность не исключена, ибо пример других заразителен, а зависть и честолюбие — пороки сильных мира сего… Однако Панамский канал пока на открыт, да и территория Штатов не имеет избытка населения, а в случае если они решатся выступить открыто, европейские державы не позволят им действовать свободно, так как хорошо знают, что аппетит приходит во время еды. Северная Америка могла бы стать очень беспокойным соперником, примись они за дело. Но это и не в ее традициях».

Смутно предчувствуя угрозу со стороны Америки, Хосе Рисаль все же, естественно, не мог себе представить, что на Филиппины на смену одним колонизаторам придут другие и что «Американская республика» «примется за дело», хотя «это и не в ее традициях». Пример других оказался заразителен. Почти полвека Соединенные Штаты Америки официально властвовали на Филиппинах. Только победа советского народа над немецким фашизмом и японским милитаризмом в последней войне, громом раскатившаяся по всему миру, внесла политические перемены и на Филиппины. Но, уступив кое в чем в политике, Соединенные Штаты Америки не уступили в экономике, активно влияющей на политическую жизнь Филиппин, на их социальное устройство. В этом мы убедились, находясь на Филиппинах, встречаясь с самыми разными представителями социальных категорий филиппинского общества.

К счастью, жизнь филиппинского народа так же, как и жизнь других народов, подвержена изменениям и движению. Свет борется с мраком. И, как бы ни было трудно, свет побеждает мрак. Уже в Москве мы узнали о многих событиях национально-освободительной борьбы на Филиппинах и, в частности, о том, что знакомый нам падре Сальвадор вместе с прогрессивными деятелями католической церкви выступил с декларацией, в которой провозглашено, что власть на Филиппинах должна принадлежать трудовому народу. Но это только лишь малая частица тех событий, которыми полна классовая и национально-освободительная борьба на Филиппинах.

…Подлетая к Сингапуру и перебирая подробно в памяти каждый день, проведенный на Филиппинах, я вдруг не смог вспомнить, когда же промелькнуло второе воскресенье, которое по календарю выпало нам провести в Маниле. День походил на день, каждый из них был заполнен до предела. Воскресенье не осталось в памяти, потонув в калейдоскопе филиппинской жизни.