Жизнь человека соткана из воспоминаний о прошлых встречах и новых, которые по пришествии времени также становятся старыми и оседают свежим слоем на дно нашей памяти. Но оттого, что в памяти прибавляется все больше воспоминаний, старые от этого не исчезают, а словно бы приобретают в сравнении с новыми еще большее значение, как свидетельство непрерывного поступательного движения современного общества.
Написав такое многозначительное вступление, я подумал о том, что, пожалуй, оно слишком тяжеловесно для обычных путевых заметок о столице Филиппин Маниле, куда на конгресс поэтов-лауреатов была приглашена из Москвы делегация советских писателей.
Вылетели мы в субботу вечером. Предстоял беспосадочный десятичасовой полет Москва — Токио. По нашим расчетам, в Токио мы должны были прилететь в воскресный полдень, где в филиппинском посольстве нам предстояло получить визы на пребывание в Маниле. В Москве эти визы мы получить не могли, так как между Советским Союзом и Филиппинами не было дипломатических отношений.
Теперь о воспоминаниях. Конечно, можно легко обходиться и без них. Тогда все происходит как бы заново. Но в зрелом возрасте не все уже происходит у человека заново. Чаще всего всякое новое является продолжением чего-то, что было, встречалось, виделось раньше. Особенно это относится к путешествиям. Да еще таким, между которыми легли большие интервалы. В конце 1956 года в «Огоньке» я опубликовал серию очерков «Полет в Японию». Смею процитировать окончание этих очерков:
«Улетали мы из Токио в полночь. Улетали как друзья, сопровождаемые друзьями. Яко Ясуи, заглядывая в русско-японский разговорник, говорила:
— Я еще хотел видал вас в Токио.
Последние рукопожатия, поцелуи, дружеские улыбки — самолет поднимается в черное звездное небо. Исчезают голубые огни Японии. Под нами Тихий океан».
Что произошло за эти тринадцать лет?
Яко Ясуи, дочь известного профессора-юриста, много сил отдавшего борьбе за мир, сейчас отлично говорит на русском языке. Она закончила МГУ. В Москве мы не раз виделись с ней. В Москве же она и вышла замуж за молодого итальянца, также учившегося в МГУ.
Тринадцать лет назад я летал в Японию на самолете скандинавской компании «САС». Но для этого надо было прилететь в Стокгольм, и только оттуда, с посадками в Риме, Каире, Карачи, Гонконге, Маниле, добраться до Токио.
Сейчас мы летели в прекрасном самолете ИЛ-62 беспосадочным маршрутом Москва — Токио и с удовольствием смотрели, как советские стюардессы вместе с японскими синхронно работали на борту самолета, обменивались дружескими улыбками. Честно говоря, нашим воспитанным на интернационализме сердцам это было приятно. Приятна была и забота о пассажирах, желание сделать длительный полет наименее утомительным. Ибо при всей рациональной целесообразности воздушного транспорта — десять летных часов штука утомительная.
Мы летели навстречу утру. Рассвет нарастал неправдоподобно быстро. В четыре часа по московскому времени мы пролетали Хабаровск. В самолете было ослепительно светло.
Стюардессы разносили горячие влажные салфетки. Это очень удачная придумка — протрешь лицо, и ты проснулся. В шесть часов утра по московскому времени мы увидели очертания Японии. Черная земля. Бурый океан.
Через несколько минут японская стюардесса Нита у открытой двери самолета, прощаясь с нами, прошептала по-русски:
— Счастливого пути!
В Токио было двенадцать часов пятнадцать минут.
Мы были не первыми советскими писателями, кому пришло приглашение из Манилы. Накануне нашего отлета ко мне заехал Евгений Долматовский и привез сумку всяческих московских сувениров.
— Пожалуйста, передай все это по адресам в Маниле, — сказал он. — Там очень хорошие люди.
Долматовский был первым советским поэтом, не просто побывавшим на Филиппинах, но и еще увенчанным лавровым венком за перевод стихов пламенного филиппинского поэта, борца за национальное освобождение Хосе Рисаля, расстрелянного испанцами, пытавшимися удержать Филиппины в колониальном рабстве.
Мы прилетели в Токио в воскресенье. Волей-неволей нам приходилось ждать понедельника. На утренний самолет во вторник у нас были заказаны места.
В понедельник утром наши товарищи отправились в Филиппинское посольство. Вернулись разочарованные. Посол очень радушно встретил наших товарищей, но… ему ничего не было известно. Из Манилы никаких сигналов не поступало. Во вторник мы решили повидаться с филиппинским послом. Позвонили. Секретарь ответила, что, к сожалению, посол сегодня занят и сможет увидеться с нами только на другой день. Но это был уже третий день работы конгресса. Что нам остается? Пока мы размышляли об этом, в номере раздался телефонный звонок. «Если сумеете приехать немедленно, посол готов вас принять. После двенадцати он будет занят», — сказала секретарь посла. Пока мы колесили по узким токийским переулкам, минутная стрелка неумолимо приближалась к двенадцати. Когда мы поднимались по широкой деревянной лестнице старого дипломатического особняка, на самой верхушке лестницы мы встретили с портфелем в руке посла Хосе Лауреля.
— О, это вы?! — сказал он. — Ну, что ж… Прошу. — Посол пригласил нас к себе в кабинет. Вместе с ним в кабинет вошли еще три сотрудника посольства.
— Господин посол, конференция в Маниле уже идет, а мы, вместо того чтобы читать свои стихи с коллегами по профессии в Маниле, читаем их друг другу в Токио, — сказали мы Хосе Лаурелю.
— Люди вырабатывают законы, — ответил Лаурель, — а потом законы управляют людьми. И люди обязаны их выполнять. Надеюсь, в будущем мы достигнем большего взаимопонимания. Я еще раз позвоню сегодня в Манилу. Убежден, что все будет в порядке. Токио очень интересный город, почему бы вам не познакомиться с ним за эти часы ожидания.
Мы поблагодарили посла и его коллег. Они были и в самом деле радушны.
На всякий случай мы еще раз перезаказали билеты на самолет — на этот раз уже для верности на филиппинскую компанию. Чем черт не шутит? А вдруг к утру будут визы?
«Что это за народ, который не спит в кроватях, но ездит в самых быстроходных поездах, не сидит на стульях, но строит самые большие суда; почти не имеет дорог, но запускает ракеты; потеет и мерзнет в ритме десятилетий, но каждый день работает в высотных домах с климатическими установками; выглядит столь несуразно, но производит самые маленькие в мире радиоприемники, строит гигантские города, но не дает названия улицам, издает самые крупные по тиражу газеты, но умалчивает о важном; разбит на группы и классы, но считается народом с ярко выраженным национальным сознанием; сам такой маленький, но выращивает самых толстых, жирных и рослых в мире мужчин для борьбы «сумо».
Слово это принадлежит западногерманскому специалисту по Японии Гансу Вильгельму Ванедольфу. Приведем еще одну цитату:
«Торговая улица в Токио — Гиндза — роскошней Пятой авеню в Нью-Йорке. Но, несмотря на цветное телевидение, новые автострады, миллион автомобилей в год и поезда, несущиеся со скоростью сто пятьдесят пять миль в час, уровень жизни широких масс остается низким. Он не низкий для Азии, но все же поразительно низкий для страны, валовой национальный продукт которой почти равняется валовому национальному продукту всех других стран Азии, вместе взятых. Гиндза ослепительна, но Токио все еще переполнен маленькими холодными деревянными домишками. Движение автомобильного транспорта потрясающе, но в городе стоит запах нечистот. Короче говоря, Япония — это общество изобилия, во главе которого стоят бизнесмены, приносящие все в жертву частной инициативе и ставящие заботу о благосостоянии почти на последнее место…»
Я не собираюсь ни опровергать, ни соглашаться с тем, что сказано в этих строках. Несколько дней, которые мы вынужденно провели в Токио, только добавили к моим старым впечатлениям, более полным и широким, отчасти зрительные впечатления, отчасти впечатления от нескольких бесед и встреч.
Каждый город, каждая столица интересны по-своему. Но многие европейские столицы в воскресные летние дни очень схожи пустынностью улиц. Токио совсем иной. В первое же воскресенье мы убедились в этом. Нам надо было срочно сделать фотокарточки для филиппинских виз. Мы подъехали к одному из работавших универмагов. Через мгновенье лифт выбросил нас на крышу универмага. Здесь, в тени, приютился «холодный фотосапожник». В стороне от него кричало, пело, кувыркалось, взметалось на качелях несметное количество детей. Родители оставляли их здесь, пока сами бродили по универмагу.
Через пять минут фотоавтомат выплюнул на блюдечко наши изображения, на которых мы спокойно могли конкурировать с кайенскими каторжниками-уголовниками. Но дело было сделано, и мы отправились к стоянке машин.
…Район знаменитой Гиндзы особенно шумен вечерами. Но и днем он кипит. Толпы людей бредут по тротуарам. Как вкопанные останавливаются у светофоров. Шоферы развивают на улицах Токио бешеную скорость. Малейшая оплошность чревата для пешехода смертью или тяжелым увечьем. Не только люди терпеливо ожидают зеленого света, но и собаки. Они также стоят, не шелохнувшись, на переходах.
На улицах Токио много молодежи. Население Японии растет. Очень много на улицах молодых американцев с военной выправкой и короткой стрижкой. Они в гражданской одежде. В Токио они прилетают из Вьетнама и из других многочисленных американских баз, расположенных в этом районе мира. Прилетают развлечься. К некоторым из Соединенных Штатов прилетают жены. Но, как говорят здесь, только к некоторым.
На одном из углов Гиндзы в здание вмонтирован огромный аквариум компании «Сони». Вокруг транзистора, опущенного в воду, плавают маленькие акулы и электрические скаты. Десятки юношей и девушек часами смотрят на этих недоразвитых хищников.
Многие девушки подолгу стоят под мостом воздушной дороги. Сверху вниз тянутся белые полотнища с черными иероглифами. Здесь — предсказание судьбы. Девушки что-то про себя шепчут. Переходят от полотнища к полотнищу. Ищут судьбу попривлекательней. Рядом с ними юноша продает на тротуаре щенков. Еще дальше — кроликов. Еще дальше — обезьянок. У каждого своя судьба.
В один из вечеров мы встретились с издателем нескольких журналов господином Токунага. Он популяризирует нашу живопись. Много раз бывал в Советском Союзе, весьма прилично говорит по-русски.
Он с удовольствием перелистывал прекрасно изданные альбомы репродукций Третьяковской галереи.
— Великая русская живопись очень ценится в Японии. Эти три больших альбома мы выпустили каждый тиражом по пятьсот тысяч. Они были раскуплены. Конечно, наша фирма не плохо заработала. Но это, как у вас говорят, ко взаимному удовольствию. У нас красивая и большая страна. Тоже много молодежи. У нас хорошие юноши и девушки. Но у них нет уверенности в будущем. Они могут закончить высшее учебное заведение, но это еще ничего не значит. У нас капитализм… Я сам в какой-то степени представляю его. Хотя я служащий, получающий жалованье. Я знаю, что это такое. Для капитализма не всякий годится. Нужны руки, нужно умение работать. Но с каждым годом этих рук все больше. И с каждым годом все большая рационализация. Огромная конкуренция на международных рынках. Вечная проблема сбыта продукции. Мы сами называем свою страну «экономическим животным», которое покупает, перерабатывает и выбрасывает… Можно не удивляться тому, что в сознание людей все больше проникает дух национализма и милитаризма. Какое-то время, под гнетом нашего поражения, все это где-то таилось, сейчас в связи с нашими экономическими успехами возникает все чаще. Хиросима забывается. — Токунага посмотрел на часы. — Поедемте, посмотрим Токио, — предложил он.
Мы побывали в двух ресторанах, набитых до предела, душных, прокуренных, с «программой», которую было как-то неудобно смотреть. Токунага с удивлением спросил:
— Не нравится? Странные вы люди…
— Наверно, странные…
— Хорошо, мы найдем вполне приличный ресторан.
Так мы оказались еще в одном, где, едва уселись за столиком, оркестр заиграл «Эй, ухнем», а затем «Подмосковные вечера».
Здесь действительно было как-то обычно. Рядом с нами сидели обычные гейши в обычных кимоно, некоторые из них были в европейских платьях. Они смотрели за тем, чтобы на столе был порядок. Обязанность гейш — ухаживать за посетителями так, чтобы они чувствовали себя спокойно: петь им песни, танцевать, и не больше. Невольно вспоминались всяческие домыслы, какие возникали иногда в беседах, когда произносилось слово «гейша».
Токунага, улыбаясь, смотрел на нас.
— Здесь вам нравится?
— Нравится.
В одиннадцать часов двадцать минут зазвучал предупредительный звонок. Пора было покидать ресторан.
Если в здании было сравнительно прохладно, то на улице стояла духота. Какие-то люди появлялись и хрипло предлагали «провести ночь более интересно». Кто-то тащил подвыпивших девушек. Одна из них, тоненькая, как тростиночка, смотрела безумными глазами и плакала. Ей было плохо. Но никто не обращал на нее внимания. Толпа двигалась по тротуарам и по мостовой. Откуда-то вынырнул продавец обезьянок. Они испуганно прижимались к его груди. Ревели клаксоны автомашин, тщетно пытавшихся выбраться из толпы. Так же тщетно Токунага пытался уговорить шоферов такси довезти нас до отеля. Потом он махнул рукой и повел нас куда-то вперед. Постепенно мы выбрались на более спокойную улицу. Мимо проезжали такси. Токунага поднимал руку. «Занято», «Кончил работу», — отвечали шоферы.
— Не люблю я Гиндзу. Наши патриоты хвастаются ею, что она больше нью-йоркского Бродвея. Может быть, и больше, но от этого себя чувствуешь не лучше. Даже не знаю, как вас доставить к отелю…
Накрапывал неправдоподобно мелкий дождь, даже не дождь, а какое-то месиво из влаги и бензиновых паров. Но как раз в этот момент усилия нашего нового знакомого увенчались успехом. Возле нас остановилось такси, и Токунага с облегчением сказал:
— Он вас довезет.
— А вы?
— А я доберусь.
Эти несколько дней, что мы прожили в Токио, оказались заполненными до отказа. Мы снова осмотрели город. Много новых домов, новых дорог и вместе с тем какая-то лихорадочная горячность, суета, нескрываемая теснота и зловоние кварталов «для всех». Несколько фильмов, просмотренных за эти дни, подтвердили, что развращенность и порнография достигают огромного количества. В Токио демонстрируется много американских картин, мало отличающихся от низкопробной массовой продукции японской кинопромышленности. Один из друзей сказал нам:
— Американцы все больше демонстрируют в Японии фильмы, в которых всячески доказывают, что победу над немецким фашизмом в последней войне одержали американцы в одиночку… Не только о решающей роли Советской Армии в победе над гитлеризмом, но даже и своих английских союзников они не упоминают. И это не случайно… Такие фильмы рассчитаны на устрашение молодого поколения Японии, все больше протестующего против оккупации Японии американцами. Россию, если и показывают, то в самом невыгодном свете. Вот сейчас демонстрируется фильм… «Цусимский бой». Те, кто родился после сорок пятого года, Хиросиму и Нагасаки знают понаслышке. Американцев же здесь видят немало. Всяких. И тех, кто появляется из Вьетнама… Это тоже своего рода устрашение… Так пытаются воздействовать на сознание молодежи… И не всегда безуспешно.
Наши друзья показали нам еще один район города и еще одно кафе. Район этот более демократический, чем Гиндза.
Действительно, здесь как бы было все поспокойней. Но молодежь заполняла тротуары улиц сплошняком. Бары. Магазины. Музыка, рвущаяся из ресторанов. Кое-где с фонариком в руке стояли у стены хироманты. Девушка протягивает ладонь и слушает. Хиромант, наклонившись над ладонью, что-то шепчет.
По узкой лестнице мы поднялись на второй этаж в кафе «Огонек». Здесь хозяевами являются ребята из «Поющих голосов Японии». За длинными столами сидели группами юноши и девушки. Они все были просто одеты. На столах стояли чайники, кофейники, кружки пива.
На стене висел большой плакат: «Мы не боимся времени — мы будем жить в мире». Один из столов был более свободен. Мы попросили разрешения присесть рядом с высоким парнем и миловидной девушкой.
— Пожалуйста, — сказал юноша. И тут же спросил: — Вы из Москвы?
И в это время на эстраду вышли лохматые молодые люди в пестрых майках. Полный лысый человек в красной рубашке пристроился к барабану. Зазвучала песня на слова старого японского поэта Тосаи — «Расставание».
Подпевал весь зал. Пели дружно и увлеченно. Воспользовавшись перерывом, мы познакомились с нашими соседями.
— Сумиэ Нихонмацу, — сказала девушка.
— Есикари Инэнано, — с готовностью промолвил юноша.
На наши вопросы отвечал юноша.
— Мы работаем в одном универмаге. Оба продавцы. У нас большое желание пожениться, но пока нет квартиры. Это очень большая проблема для нас. — Говоря, Есикари поглядывал на свою подругу, словно ища подтверждения в ее глазах. Девушка согласно кивала головой.
В зале снова зазвучала песня на очень знакомый мотив. Юноша придвинул нам лежащий на столе буклет, где были напечатаны на японском языке тексты исполняемых песен. Песню подхватили собравшиеся в кафе молодые люди. Да, песня оказалась знакомой. На этот раз пели песню Михаила Исаковского «Огонек». Наши соседи лукаво поглядывали на нас, — мол, видите, как знают у нас ваши песни.
Потом зазвучала американская песня «Над Вашингтонской площадью опускается ночь»… Время шло быстро. Пора было возвращаться в отель. В это время зазвучал уже совсем знакомый мотив. В кафе запели «Подмосковные вечера».
Было как-то необычно тихо и даже прохладно для Токио. Тускло горели фонари.
В половине девятого утра к нам позвонили из филиппинского посольства и сказали, что разрешение на визы из Манилы получено.