Трудно сейчас представить советскую литературу, и не только ее, а и всю мировую, без «Тихого Дона».

Да и сама старая казачья станица Вешки прочно вошла в историю нашей литературы.

«Тихий Дон» является классическим произведением современной русской литературы. В этом романе-эпопее на материале жизни донского казачества показана широкая картина событий начала нашего века. Это, может быть, единственный в истории мировой литературы случай, когда через изображение основных событий на географически небольшой территории видны великие революционные перемены, свершившиеся на одной шестой земного шара.

Герои «Тихого Дона» стали в ряд с выдающимися классическими образами всей мировой литературы. Аксинья Астахова и Григорий Мелехов, их трудовая жизнь и судьба известны не только русскому читателю. Куда бы вы ни приехали: в Индию или Австралию, в Японию или Соединенные Штаты Америки, на Цейлон или в Гвинею, — все, кто любит литературу и знает ее, непременно, и притом добрым словом, вспомянут и «Тихий Дон», и его героев.

Да и как может быть иначе! Аксинья, простая донская казачка, крестьянка, по глубине своей души, цельности и человечности образа затмила многих героинь мировой литературы, как бы поднявшись в своей прекрасной сути высоко над ними.

Не случайно и по настоящее время испытываешь какое-то странное волнение, когда, находясь в Вешенской или в ближайших от станицы хуторах, при встрече с незнакомыми казачками невольно всматриваешься в лица, ожидая: не Аксинья ли идет тебе навстречу?

Противоречивый и очень сложный характер Григория Мелехова с его поисками и колебаниями также является одним из самых примечательных образов мировой литературы.

Ильинична, Наталья, Дуняшка, Пантелей Прокофьевич, Мишка Кошевой, Дарья, Петр Мелехов, Штокман, семейство Коршуновых — многие, многие герои «Тихого Дона» во всей своей реалистической ясности рассказывают о событиях жизни целого народа. Этот густонаселенный роман захватил миллионы читателей. Есть книги, которые, однажды прочтя, откладываешь в сторону уже навсегда. «Тихий Дон» хочется читать снова и снова, и всякий раз в каждой строке видишь какие-то не замеченные раньше стороны героев романа и творчества Михаила Шолохова.

Трудно представить, что такой роман был начат двадцатилетним юношей, сразу же после первых двух небольших книжек рассказов. Можно явственно увидеть станицу Вешенскую 1926 года, когда, примостившись у стола, при свете керосиновой лампы совсем молодой человек писал первые страницы «Тихого Дона». Правда, к тому времени Шолохов уже многое видел и знал в жизни. В 1919 году в станице Вешенской клокотало контрреволюционное восстание, поднявшееся в тылу Красной Армии. Шолохов еще мальчиком был свидетелем этого события. Позже он сам нес службу в красноказачьих частях.

Поселившись с 1926 года в станице Вешенской, Михаил Шолохов работал там над «Тихим Доном», романом, который вначале по замыслу писателя должен был называться «Донщина».

Да, действительно трудно сейчас представить, чтобы такой роман, с таким широким охватом событий, мог быть начат и написан очень молодым писателем!

Всем, кто до войны бывал в станице Вешенской, всегда будет вспоминаться голубой деревянный дом, в котором с многочисленной семьей жил простой и радушный человек — Михаил Александрович Шолохов. Помнится, за несколько лет до войны я приехал в Вешенскую. Остановился в Доме приезжих и теплым майским утром, предварительно позвонив Михаилу Александровичу, пришел к нему. Он радушно принял меня, расспрашивал, как живут и что пишут мои друзья, ростовские писатели. Мы поднялись в комнату на втором этаже, комнату, в которой на все четыре стороны выходили окна. Смотря зачарованно на простой письменный стол, я спросил:

— Михаил Александрович, вы здесь пишете?

Шолохов ответил:

— Бывает, что и здесь. Но зимой здесь холодновато, а летом жарко. Так что примащиваюсь где-либо в другом месте.

А я все смотрел на стол, на груды писем, на рукописи, которые лежали на столе, и, помнится, все хотел попросить Михаила Александровича разрешить мне взглянуть на рукопись «Тихого Дона». Но я так и не высказал своей просьбы, слушая Шолохова, рекомендовавшего больше показывать в фильме колхозников.

— Зачем показывать писателя? Труд его незаметен, — говорил Михаил Александрович.

Уже позднее, когда последняя, четвертая книга «Тихого Дона» была напечатана в «Новом мире», захватив свежий номер журнала, я поехал пароходом в станицу Цимлянскую побродить по степным просторам, повстречаться с людьми. В райкоме партии меня попросили рассказать интеллигенции района о литературных новостях и почитать стихи. В конце литературного вечера я предложил собравшимся, еще не знавшим последней части «Тихого Дона», прочитать вслух любую из глав книги. Я выбрал одну из самых последних глав — смерть Аксиньи. Притихшие сидели в зале люди. И сам я чувствовал, что какой-то комок сжимает мне горло. Я читал, стоя на маленькой сцене: «Аксинья умерла на руках у Григория незадолго до рассвета. Сознание к ней так и не вернулось. Он молча поцеловал ее в холодные и соленые от крови губы, бережно опустил на траву, встал. Неведомая сила толкнула его в грудь, и он попятился, упал навзничь, но тотчас же испуганно вскочил на ноги. И еще раз упал, больно ударившись обнаженной головой о камень. Потом, не поднимаясь с колен, вынул из ножен шашку, начал рыть могилу. Земля была влажная и податливая. Он очень спешил, но удушье давило ему горло, и, чтобы легче было дышать, — он разорвал на себе рубашку. Предутренняя свежесть холодила его влажную от пота грудь, и ему стало не так трудно работать. Землю он выгребал руками и шапкой, не отдыхая ни минуты, но пока вырыл могилу глубиною в пояс — ушло много времени.

Хоронил он свою Аксинью при ярком утреннем свете. Уже в могиле он крестом сложил на груди ее мертвенно-побелевшие смуглые руки, головным платком прикрыл лицо, чтобы земля не засыпала ее полуоткрытые, неподвижно устремленные в небо и уже начавшие тускнеть глаза. Он попрощался с нею, твердо веря в то, что расстаются они ненадолго…

Ладонями старательно примял на могильном холмике влажную желтую глину и долго стоял на коленях возле могилы, склонив голову, тихо покачиваясь.

Теперь ему незачем было торопиться. Все было кончено».

Я не мог больше читать. У всех на глазах были слезы.

* * *

Никогда раньше не видел я рукописных страниц шолоховского романа, а сейчас вот держу их перед собой: черные, красные, синие, фиолетовые чернила, страницы, написанные карандашом, и страницы, отпечатанные на машинке. Все они с авторской правкой. Вот они, пожелтевшие, исписанные густо с двух сторон, некоторые — примятые и разорванные, кое-где с расплывшимися чернилами… И среди них — страница, на которой Шолохов писал гибель Аксиньи. Откуда же взялась эта страница? Разве нашлась рукопись «Тихого Дона»? И вся ли она нашлась? Ведь известно же, что во время войны пропал весь литературный архив Шолохова, находившийся в станице Вешенской.

Попробуем рассказать читателям, как все это было.

Осенью 1941 года Михаил Александрович, побывав на Западном фронте, приехал в станицу Вешенскую, чтобы вывезти свою семью за Волгу. Ящик с черновиками «Тихого Дона», с главами из второй книги «Поднятой целины», а также с уникальными заграничными изданиями «Тихого Дона» он оставил на попечение Вешенского райотдела НКВД. Помимо этого, в ящике находились письма и телеграммы Сталина, адресованные Шолохову, и диплом лауреата Сталинской премии, полученной Михаилом Александровичем за «Тихий Дон».

В июне 1942 года, при стремительном выходе немцев к станице Вешенской, районные организации вынуждены были поспешно отступить, весь шолоховский архив в числе других архивов оказался оставленным на одной из станичных улиц. Всю войну ничего не было известно о том, сохранились ли какие-либо документы из шолоховского архива, рукописи «Тихого Дона» и страницы второй книги «Поднятой целины».

После окончания войны, в ноябре 1945 года, Михаила Шолохова разыскал командир одной из танковых бригад, который на улице станицы летом 1942 года подобрал валявшиеся рукописи. Всю войну он бережно хранил их в своем танке. Этот командир бригады и вернул Михаилу Александровичу поздней осенью 1945 года его рукописи. К сожалению, то ли командир бригады не назвал своей фамилии, то ли фамилия его оказалась забытой, но до сих пор неизвестно имя этого человека. Надо надеяться, что он жив и даст о себе знать или это сделают его товарищи.

…И вот страницы рукописи «Тихого Дона» перед нами. Можно подолгу сидеть над каждой строкой, вчитываясь в каждое слово, как бы незримо наблюдая творческий процесс рождения «Тихого Дона». Я не литературовед и не текстолог, но не могу пройти мимо многих страниц шолоховской рукописи, ибо они показывают великую требовательность писателя к себе, к каждому своему слову.

Первая рукописная страница третьей главы восьмой части. Читаем: «В хуторе стали поговаривать о Кошевом и Дуняшке. Одна из баб, откровенно посмеиваясь, спросила у Дуняшки (Шолохов зачеркивает «откровенно посмеиваясь» и вписывает: «встретив Дуняшку на пристани, спросила с откровенной издевкой»):

«— Аль наняли Михаила в работники? Что-то он у вас с базу не выходит».

Шолохов зачеркивает «выходит» и вписывает «выводится».

Читаем дальше: «Ильинична на все уговоры дочери упорно твердила:

— И слухать не хочу, не отдам тебя за него, нету вам моего благословения!

И только когда Дуняшка заявила, что уйдет к Кошевому, и тут же стала связывать в узлы свои наряды, Ильинична изменила решение».

Рядом с рукописью — линованная страница машинописи с небольшой правкой Шолохова. Затем — вторая страница машинописи с тем же текстом. В ней диалог Ильиничны и Дуняшки уже более развернут:

«— Опамятуйся, куда ты собираешься? Что ж я одна с детишками буду делать? Пропадать нам?

— Как знаете, маманя, а я посмешищем в хуторе не хочу быть, — решительно заявила Дуняшка, продолжая выкидывать из сундука девичью свою справу.

Ильинична, с трудом передвигая ноги, прошла в передний угол.

— Ну, что ж, господь с тобой, дочушка, иди, — прошептала она, снимая икону. — Раз уж ты так надумала…»

И в этом месте Шолохов меняет местами фразы «раз уж ты надумала» и «господь с тобой, дочушка, иди».

Так работал писатель.

Страница за страницей… Вот карандашный набросок главы, посвященной Мишке Кошевому: «В Вешенской, на осмотре врачебной комиссии, доктор коротко сказал Мишке…» (Шолохов зачеркивает «на осмотре» и вписывает сверху «после осмотра на», что является более точным).

Читатель помнит прекрасное начало восьмой части «Тихого Дона»: «С юга двое суток дул теплый ветер. Сошел последний снег на полях. Отгремели пенистые вешние ручьи, отыграли степные лога и речки. На заре третьего дня ветер утих, и пали над степью густые туманы, засеребрились влагой кусты прошлогоднего ковыля, потонули в непроглядной белесой дымке курганы, буераки, станицы, шпили колоколен, устремленные ввысь вершины пирамидальных тополей. Стала над широкой донской степью голубая весна.

Туманным утром Аксинья впервые после выздоровления вышла на крыльцо и долго стояла, опьяненная бражной сладостью свежего весеннего воздуха. Преодолевая тошноту и головокружение, она дошла до колодезя в саду, поставила ведро, присела на колодезный сруб.

Иным, чудесно обновленным и обольстительным, предстал перед нею мир. Блестящими глазами она взволнованно смотрела вокруг, по-детски перебирая складки платья. Повитая туманом даль, затопленные талой водою яблони в саду, мокрая огорожа и дорога за ней с глубоко промытыми прошлогодними колеями — все казалось ей невиданно красивым, все цвело густыми и нежными красками, будто осиянное солнцем».

Рассматриваем черновики. Перед нами линованная страница, исписанная карандашом: «Тихий Дон», ниже — «8-я часть», еще ниже — «глава I». Сбоку страницы, в верхнем углу, чернилами четким шолоховским почерком выведено: «17 декабря 1938 г.». Читаем то, что написано карандашом: «Стала весна над широкой равнинной Кубанью. С моря дул теплый ветер. Сошел последний снег. На полях отыграли пенистые вешние ручьи…»

На следующей странице, уже исписанной густыми фиолетовыми чернилами: «С моря двое суток дул теплый ветер. Сошел последний снег на полях, (слово «отыграли» зачеркнуто, и уже написано «отгремели») пенистые вешние ручьи, отыграли степные лога и речки. На заре третьего дня утих ветер и пали над просторной задонской калмыцкой кубанской степью густые туманы, засеребрились влагой кусты…»

И дальше уже машинописная страница, на которой из трех эпитетов остался один — «задонская степь», в книжном тексте также вычеркнутый. На этой странице оказался вычеркнутым и весь абзац, начинавшийся словами: «Иным, чудесно обновленным и обольстительным, предстал перед нею мир». Как было бы жаль, если б их не оказалось в книге! Но, выправив основательно, Шолохов снова возвращает его в окончательную рукопись.

Страницы «Тихого Дона», — неоценимое пособие для понимания психологии творчества великого писателя. Можно себе представить, с каким вниманием будущие (да и не только будущие) поколения будут рассматривать каждую шолоховскую страницу, каждую его рукопись. В них мы видим подвижническую работу писателя над словом. Как это полезно знать молодым писателям и всем, кто любит художественную литературу.

Вот начало еще одной главы: «Неподалеку от станицы Дурновской (перед этим зачеркнуто — «под хутором Подгорным») полк вешенских казаков в первый раз вступил в бой с отступавшими красными». На странице, в левом уголке, — заметка Шолохова: «Скупой пейзаж» — и дата: «14/II. 29 г.».

Эта же страница переписана. На ней пейзаж значительно щедрей.

Страницы, страницы.

Вот еще одна, посвященная началу верхнедонокого восстания. Четырежды Шолохов начинает эту главу. И все на одном листе бумаги.

Можно привести немало примеров удивительно тонкой правки романа. Вот один из них — Степан Астахов возвращается из плена домой: «Возница торопил упаренных сытых коней; в задке рессорных дрожек полулежал статный немолодой (зачеркнуто и написано: «широкоплечий») мужчина в сюртуке городского покроя и мягкой серой фетровой шляпе («мягкой» зачеркнуто и вписано: «сдвинутой на затылок»). Некоторое время Мишка ехал сзади брички, посматривая на широкие, вислые плечи человека в шляпе, прыгавшие от толчков, на белую запыленную полоску крахмального воротничка, видневшуюся из-под ворота серого от пыли сюртука».

В этой фразе Шолохов последовательно вычеркивает красными чернилами лишние слова, и фраза после этого выглядит так: «Мишка ехал сзади, посматривая на вислые плечи человека в шляпе, прыгавшие от толчков, на белую запыленную полоску воротничка». И дальше: «Нюх Мишкин остро щекотал непривычный запах сигары («непривычный» вычеркнуто и вписано: «незнакомый»).

Еще дальше: «Не веря себе, Мишка, не сомкнув рта, еще раз оглядел знакомое, странно изменившееся лицо хуторянина, окончательно убедился, что рессоры качают подлинно живого Степана, и крякнул, вытирая впечатанный со лба пот».

После правки фраза выглядит следующим образом: «Мишка еще раз оглядел знакомое, странно изменившееся лицо хуторянина, окончательно убедился, что рессоры качают подлинно живого Степана, и, запотев от волнения, кашлянул».

Одним из мест в «Тихом Доне», потрясающих по напряженности, несомненно, является встреча Степана Астахова с Аксиньей в поместье Листницких. Написанная на какой-то одной пронзительной ноте, она захватывает читателя каждой своей строкой. И вот страницы рукописи. Темно-фиолетовые чернила, правленные красными, — о многом они говорят!

Помните, как настороженно и враждебно встретила Аксинья своего мужа… Каждым словом Шолохов старался выразить трагичность и остроту встречи. Читаем: «Шляпу Степан поднимал как тяжесть, кровь била ему в голову, заволакивала глаза. Как только вошли в Аксиньину комнату и присели, разделенные столиком, Аксинья, облизывая ссохшиеся губы, со стоном спросила:

— Откуда ты взялся?» (Вначале было: «Степан неопределенно махнул рукой». Правка красными чернилами: «Степан неестественно весело, по-пьяному, махнул рукой».)

Дальше: «С губ его не сходила все та же улыбка отчаяния, радости и боли». И снова правка: «С губ все еще не сходила все та же улыбка радости и боли».

Мы помним, что было дальше. Степан «достал из кармана небольшой сверточек и, жадно срывая с него тряпку, не владея дрожащими пальцами, извлек серебряные дамские часы-браслет и кольцо с дешевым голубым камешком…

— На что оно мне… погоди… — шептала Аксинья побелевшими губами». (И снова исправлено: «На что оно мне… погоди, — шептали Аксиньины побелевшие губы».)

Так рукописи каждой строкой показывают бесконечно строгую работу, которую вел Шолохов, продвигаясь от страницы к странице «Тихого Дона».

Как художник набрасывает эскизы портретов, так Шолохов по многу раз возвращается к психологическим и внешним портретам своих героев. Несколько раз Шолохов записывает портрет Ольги Николаевны, жены однополчанина Евгения Листницкого — офицера Горчакова. Вот первые наброски: «Маленькая, отягощенная крутым узлом волос. Листницкий осторожно рассматривал хозяйку. У нее мелкие, привлекательные в своей неправильности черты. Ресницы густы и прохладны. Губы тонкие и розово-сухие…» Все это записано на полях страницы и зачеркнуто. Вторая запись: «За обедом только Листницкий осторожно рассмотрел хозяйку. Лицо ее, с мелкими привлекат. в св. неправ. чертами было, пожалуй, самое заурядное. Резко бросался в глаза только рот: тонкие, смугло-красные растрескавшиеся от неведомого жара губы на просвечивающем лице блондинки. Маленькая, не по росту, гордая в посадке голова, может быть казав. горд. от отягощав. ее…»

И вот, наконец, еще одна «во вставку вставка»: «Только за обедом Листницкий как следует рассмотрел хозяйку. И в ладной фигуре ее, и в лице была та гаснущая ущербная красота, которой неярко светится женщина, прожившая тридцатую осень. Но в насмешливых холодноватых глазах, в движениях она еще хранила нерастраченный запас молодости. Лицо ее, с мелкими, привлекательными в своей неправильности чертами, было, пожалуй, самое заурядное. Резко бросался в глаза лишь контраст: тонкие смугло-красные, растрескавшиеся жаркие губы, такие, какие бывают только у черных восточных женщин, и просвечивающая розовым кожа щек, белесые брови. Она охотно смеялась, но в улыбке, оголявшей густые, мелкие, как срезанные, зубы, сквозило что-то заученное. Низкий голос был глуховат и беден оттенками. Листницкому, два месяца не видевшему женщин, за исключением измызганных сестер, она, в сущности, показалась преувеличенно красивой. Да это так и должно было быть. Он смотрел на гордую в посадке голову Ольги Николаевны, отягощенную узлом желтоватых волос».

Это уже почти то, что мы позже встречаем в опубликованном тексте «Тихого Дона».

Здесь же, на одной из пожелтевших страниц, красными чернилами записаны строфы из «Незнакомки» Александра Блока:

В «Тихом Доне» цитируется только вторая из вышеприведенных строф.

Известно, что после окончания «Тихого Дона» вокруг романа возникла шумная полемика. Некоторые читатели с разочарованием встретили суровый и вместе с тем правдивый конец романа.

Анатолий Калинин в своем очерке «Встреча», опубликованном еще в 1940 году, рассказывает о своей беседе с Михаилом Александровичем. «Глядя в окно на Дон, на степь, на вытянувшийся темной полосой вдоль донского берега бор, Шолохов говорит:

— Всем не потрафишь, всем хочется хорошего, легкого конца. А если, скажем, конец будет пасмурным?

Шолохов оборачивается и вопросительно смотрит на собеседника.

— Ну, а все же, что будет с Мелеховым?

Вопрос не праздный. Тысячи читателей с нетерпением ждут ответа. Улыбаясь, Шолохов, в свою очередь, спрашивает:

— Помните, Тарас Бульба говорил Андрию: «Я тебя породил, я тебя и убью»? — И уже серьезно, без улыбки, продолжает: — Могу только сказать, что конец обманет ожидание многих и многих. Последняя часть «Тихого Дона» должна вызвать разноречивые толки и суждения. И затем, нельзя ведь забывать, что писатель должен говорить читателю правду, как горька бы она ни была. Поэтому к оценке каждого художественного произведения нужно в первую очередь подходить с точки зрения его правдивости и убедительности».

Недавно Михаил Александрович вспоминал об этом:

— Долгое время думал я о том, какими словами закончить «Тихий Дон». Без сна проводил ночи. В одну из таких ночей встал и на первом попавшемся листе записал эти строчки.

Вот этот лист перед нами. Слова записаны без единой помарки, без исправлений, выношенные, сложившиеся бессонными ночами. На случайном листе, на какой-то недопечатанной странице… Миллионы людей знают эти строки наизусть: «Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром.

Конец».

* * *

…Как святыню, перебираем мы бесценные страницы рукописей «Тихого Дона». Да, «Тихий Дон» — это эпоха в нашей советской литературе.

И сейчас, впервые в жизни встретившись со страницами рукописи, невольно думаешь об огромной ценности, которую она имеет для всего нашего народа. Но когда думаешь об этом, невольно всплывает и горькое чувство: сохранилась только незначительная часть архива. В папке, которую вернул писателю в ноябре 1945 года неизвестный командир танковой бригады, нет рукописей большого количества страниц и целых глав из третьей и четвертой книг, нет глав «Поднятой целины» — нет всего остального исключительно ценного, что хранилось в шолоховском архиве.

Очевидцы вспоминают, что после освобождения Дона от фашистских оккупантов кто-то у какой-то женщины, связанной с немецкой разведкой, видел другие части рукописи. Очевидцы говорят, что эти рукописи у нее отобрали. Но так ли это? Где сейчас находятся остальные страницы «Тихого Дона»?

Их нет в музеях, нет у автора, нет у его близких друзей.

Но когда читаешь и держишь в руках то, что осталось — эту небольшую часть шолоховского архива, — невольно хочется верить, что где-то, у кого-то, в чьих-то надежных, таких же добрых руках, как у пока что неизвестного командира танковой бригады, провозившего с собой всю войну драгоценные рукописи глав «Тихого Дона», находятся остальные бесценные страницы рукописей «Тихого Дона», «Поднятой целины» и других произведений, являющихся нашим национальным достоянием.

Хочется, очень хочется верить, что многое будет найдено, что отыщутся люди, у которых или побывали рукописи Шолохова, или они слышали о том, у кого эти рукописи находятся, а может быть, даже знают, у кого находятся, и подскажут им, что шолоховские страницы должны быть собраны воедино.

Пусть хорошенько вспомнят, поищут, расскажут, напишут, сообщат. Пусть помнят, что каждая страница, каждая шолоховская рукопись принадлежит всему советскому народу, всему человечеству. Мы глубоко уверены в том, что на эти строки откликнутся наши читатели.

1961