Бывают речки маленькие и шумные, бегут с криком, швыряя во все стороны камни, все норовя что-нибудь зацепить да сбросить в воду: лодку — лодку, козу — козу, корову — корову, все одно, лишь бы что зацепить. Кончились дожди, и смотришь — нет речки, пересохла, так, мутный ручеек струится — ни воды напиться, ни рубаху постирать. А есть реки широкие, добрые, в которых на первый взгляд и течения нет; кажется, будто стоит вода на одном месте. Но это только кажется. Течение в таких реках глубокое и могучее, разливы полноводные, земли они орошают щедро, и жизнь вокруг них цветет яркая, созидательная. Живут люди на берегах таких добрых рек, трудятся, не жалеют сил, словно учатся трудолюбию и мудрому спокойствию у реки. На таких реках и гидроэлектростанции стоят, и бессчетные грузы переправляют; на берегах люди поселяются, новые города и поселки поднимают. Трудно человека сравнить с рекой, но невольно напрашивается такое сравнение, когда думаешь о Михаиле Александровиче Шолохове, выросшем на берегах тихого Дона. Вот действительно писатель, оплодотворяющий нашу родную литературу своим мудрым, глубоко народным творчеством. Недавно стал я свидетелем стихийно возникшего спора. Один из журналистов говорил:

— Могу понять, как пишет писатель Икс, как сочиняет писатель Игрек, почему в такой манере работает писатель Зет, но как пишет Шолохов, понять не могу!

— А что же тут непонятного? Он пишет просто, — возразил молодой журналист.

— Просто пишут многие, да не все их читают.

— Еще потому, что живет в деревне.

— Не в деревне, а в станице… Но не только в этом дело.

— А в чем же еще дело?

— Талант у него свой, особый, шолоховский.

— Это конечно, — согласился молодой журналист, видимо еще не совсем собрав воедино все определения шолоховского таланта.

И он был прав. Вряд ли найдется какой-либо современный литературовед или литературный критик, который сумеет объяснить, почему Шолохов пишет так, а не этак. Главное не в этом. Главное в том, что все, что пишет Шолохов, одинаково интересно и для академика и для колхозного бригадира, для японского учителя и английского шахтера. Вот и задумаешься: почему за тридевять земель разные люди так интересуются жизнью людей Дона, в конце концов маленькой частицы нашей могучей русской земли? Наверно, потому, что в книгах Шолохова выражен дух нашего времени, показаны глубокие, сильные характеры, раскрыты явления революционной эпохи. И все это действительно по-шолоховски просто. Шолохова всегда интересует не орнаментальная жизнь народа, а ее существо.

Совсем недавно довелось нам встретиться с Михаилом Александровичем в Ростове-на-Дону. Принимая активное участие в жизни областной партийной организации, Шолохов часто приезжает в Ростов. Вот и на этот раз он был там на пленуме обкома партии, обсуждавшем вопрос о подготовке к уборке урожая. Мы провели с Михаилом Александровичем несколько часов. Весь он в думах о книге «Они сражались за Родину». «Поднятая целина» закончена. В маленьком рабочем кабинете (не в том, заваленном письмами, которых он получает в день по пятьдесят — шестьдесят, а в другом) на письменном столе лежат перепечатанные страницы новых глав романа «Они сражались за Родину». В этом же кабинете — узкая железная кровать. Шолохов поднимается в четыре-пять утра и в утренней тишине садится к столу. Вот так и рождаются здесь новые страницы романа, окончания которого ждут миллионы читателей с не меньшим нетерпением, чем ожидали развязки судеб героев «Поднятой целины».

Михаил Александрович удивительно скуп на рассказы о том, «что будет дальше». Можно только почувствовать, как он напряженно думает о новой книге, даже во время разговора, казалось бы не имеющего никакого отношения к его нынешней работе. Но потом он словно отряхнется, заулыбается своей доброй, лукавой улыбкой — и снова в центре неторопливо бегущей беседы.

Шолохову много пишут. По серьезным, а бывает, и по незначительным делам, жалуются на мелкие непорядки, устранить которые можно бы и без того, чтобы отвлекать писателя от его основного дела. Шолохов шутит:

— Письма, конечно, получать приятно, но полсотни в день на одного писателя — многовато.

Я сказал Михаилу Александровичу, что читатели «Огонька» интересуются, как он работает и живет. Не будет ли возражать, если мы подошлем нашего фотокорреспондента в станицу Вешенскую.

Шолохов улыбнулся:

— Что же, если читатели просят, я обязан. Только учти, позировать я не люблю. Помучается он со мной.

1960