Сколько мы раньше слышали рассказов о Ницце! Райский уголок Франции. Лазурный берег. Голубовато-зеленые волны Средиземного моря. Толпы гуляющих на Английской набережной. Роскошные отели. Специализированные рыбные рестораны. Поблизости от Ниццы княжество Монако со знаменитым игорным домом Монте-Карло. Все так, как было в нашем представлении, мы увидели в Ницце. Красивый, солнечный берег. Белокаменные отели, повернутые лицом к морю. Пестрые зонты на берегу возле пляжей… Правда, купальный сезон еще не был в разгаре. Но берег красив, привлекателен. Средиземное море ласкает взгляд нежной голубизной. В пестрых шезлонгах щурятся под солнцем люди. К ним неслышно подходит женщина с кондукторской сумкой, взимая плату за место под солнцем. Много дорогих магазинов с зазывающей рекламой. По вечерам гремят в ресторанах оркестры, танцуют парочки. Но в полдень в центре Ниццы, как и в Париже, вы наталкиваетесь на нищих, сидящих на асфальте под зеркальными витринами с протянутой рукой. Так Ницца начинает открываться другой стороной. Мы пробыли в Ницце несколько дней, встречались с очень разными людьми, сердечными, веселыми, мужественными, очень любящими Францию…

Мы зашли в редакцию газеты «Патриот». У входа в редакцию стена была пробита и наспех прикрыта фанерными листами.

— В одну из майских ночей к редакции подкатила машина, — рассказывали нам. — Из машины была брошена бомба. Раздался взрыв. На тротуар упали проходившие мимо люди: два туриста из ФРГ, линотипистка типографии… Машина умчалась. Это молодчики из «ультра» выражали свое отношение к нашей газете, за ее позицию в алжирском вопросе. «Ультра» пытались дезорганизовать жизнь города. На городской электростанции взорвалась бомба, подложенная туда теми же «ультра». Но трудящихся Ниццы, наш рабочий класс не запугать такими диверсиями. Несмотря на запреты полиции, состоялась демонстрация. Рабочие протестовали против действий «ультра». Многие вносили посильные взносы для поддержки нашей газеты.

…Загремели железные запоры, и мы прошли в редакцию. В маленьком кабинете редактора газеты нам рассказали об успехе прогрессивных сил Ниццы на только что состоявшихся кантональных выборах. Директор газеты «Патриот» Виржиль Барель, победив кандидатов буржуазных партий, был избран советником департамента. Перед нами сидел жизнерадостный, уже немолодой человек и рассказывал о предвыборной борьбе, развернувшейся во всех кантонах департамента. На стенах висели репродукции рисунков Пикассо.

— Мы их печатаем и продаем, это помогает нам издавать газету, — говорил директор газеты.

Нас пригласили в синдикат объединенных профсоюзов. Синдикат помещался в рабочем районе, рядом с базаром. Здесь уже не было роскошных отелей и особняков, вытянувшихся вдоль Английской набережной. Тесный базар. Толпы людей у рыбных и овощных лотков. Мокрое белье на подоконниках старых домов. Женщины, подсчитывающие ресурсы в тощих кошельках.

Нас встретили руководители синдиката Марьюс Армандо, Альберт Ниттелли и Луи Анри Грубер. Синдикат профсоюзов объединяет железнодорожников, газовщиков, электриков и многие другие профессии. Мы спросили, как решается жилищная проблема в Ницце.

— О, в условиях капитализма жилье — проблема неразрешимая! Только для Ниццы сейчас нужно по меньшей мере десять тысяч квартир. Муниципалитет строит в год триста.

— Вы принимаете участие в распределении жилья?

— Что вы?! Мы не имеем к этому никакого отношения. Капитализм!

— Какая квартплата?

— В старых, непригодных для жилья домах — от пяти до восьми процентов месячной зарплаты, в новых, так называемых дешевых, двадцать процентов; более или менее приличных — до шестидесяти процентов месячного заработка.

— Имеет ли профсоюз Ниццы, расположенный на берегу Средиземного моря, свои дома отдыха или санатории?

В ответ на наш вопрос раздался дружный хохот.

— Бросьте шутить! Вы же не хуже нас знаете!

— Сколько рабочих объединяет синдикат?

— Более семнадцати тысяч.

— И ни одного дома отдыха?!

— Какие дома отдыха! Наш синдикат существует только на членские взносы. Занимаемся «акробатикой» — едва сводим концы с концами. Вы видели рыбу на базаре? — задали нам вопрос.

— Да.

— Средиземноморская. Думаете, свежая? Как бы не так! Все, что осталось нераспроданным в магазинах, подсаливают и перебрасывают сюда. Это для нас. Попробуйте сводить концы с концами, когда в сорок пять лет вы оказываетесь безработным и вас уже никуда не берут.

— Как не берут?

— Берут тех, кто помоложе. А как же иначе? Капитализм! Идет борьба. Тут, знаете, такая агитация! В рабочие коллективы направляют священников, так сказать, для обработки масс… Правда, некоторые священники бросили церковь и сами стали рабочими. Оказались честными людьми. Кто кого обработал? Не думайте, что мы прилагали какие-либо усилия. Жизнь, сама жизнь обработала их. Церковники обозлились, отлучили своих бывших пастырей от церкви. В Ницце хорошо жить богатым. И не только французам. У нас здесь в дворцах живут Рокфеллеры. Климат хороший, но не для тех, кто дни и ночи проводит на уличных скамейках.

Мы познакомились с удивительно симпатичным человеком, Раймоном Борелло. Он является ответственным секретарем ниццского отделения общества дружбы «Франция — СССР». Молодой, веселый, быстрый, он появлялся возле нашей тихой гостиницы «Эдуард VII». Мы заполняли его маленькую машину и на зависть мосье Тома носились по Ницце и ее окрестностям. Профессия Раймона — художник по мозаике. Его стихия — полы, стены. Вместе с Раймоном мы поднялись на гору, где расположилось похожее на музей кладбище Ниццы. Там, среди белых мраморных памятников и надгробий, увидели темную массивную фигуру в длинном сюртуке, врезавшуюся в розовато-желтое закатное небо. Это был памятник великому русскому писателю и революционеру Александру Ивановичу Герцену, прах которого покоится в Ницце. На подножии памятника простая надпись «А. Герцену — от его семьи, его друзей, его поклонников».

Тихо было на кладбище, шелестели старые деревья, молчали мрамор и гранит, и только пронзительный рев военных истребителей, оставлявших в предвечернем небе длинные ватные следы, напоминал, что шел двадцатый век.

Да, шел двадцатый век со всеми своими особенностями и противоречиями. Активисты из общества «Франция — СССР» пригласили нас к себе в небольшой оффис, где на черной доске были аккуратно выведены мелом слова «короткий» и «тихий». Здесь изучали русский язык. Нам показывали фотовитрины, где на снимках мы узнавали знакомые московские улицы и зубчатые стены Кремля. Нам подарили рисунки, символично изображавшие франко-советскую дружбу.

С восторгом они вспоминали приезд Ансамбля песни и пляски Советской Армии, покорившего французов своим искусством.

Вечером члены нашей группы были приглашены на квартиры к докерам и рабочим Ниццы. Меня пригласил к себе Раймон. Мы поднялись по старой лестнице в его маленькую темную квартиру. Раймон, видно, хоть как-то старался скрасить непривлекательность жилья. Стены были выкрашены в два цвета. Мы сидели за столом в маленькой передней, которая была одновременно и кухней и столовой. Радушная хозяйка, жена Раймона Габриель, работающая телефонисткой на почте, угощала нас чем могла. За столом сидели молчаливая мать Раймона, его сын Мишель, четырнадцатилетний мальчик, увлекающийся футболом и почтовыми марками. В соседней комнатушке спал младший сын Раймона. В качестве переводчицы оказалась маленькая печальная женщина Фаня Львовна. Она не очень хорошо знала русский язык, беседа от этого текла неторопливо. На какой-то срок нас покинул Раймон: у него было неотложное дело. Мы разговорились с Фаней Львовной. Она поведала мне о своей горькой судьбе.

— До войны мы жили в Париже, — говорила она. — Муж мой работал скорняком в меховой мастерской. Когда пришла война, он ушел защищать Францию. Потом вернулся. Это было после капитуляции Франции перед Гитлером. В Париж пришли немцы. Мужа увели. Он был в концентрационном лагере… Я бежала, пряталась… Пыталась узнать судьбу мужа, но напрасно… Напрасно. Его уничтожили немцы. Так я осталась одна. Совсем одна… Приехала в Ниццу. Я портниха. Шью на дому. Нет, я не хозяйка… Мне дают работу на дом, и я шью. Очень трудно жить… Мало платят, но говорить об этом нельзя: можно совсем потерять работу. И так мы работаем не полный год… Сезонно. Весной и летом, когда в Ницце есть спрос…

Мишель прислушивался к труднопроизносимым русским словам. Он начинал изучать русский язык. Габриель сочувственно кивала головой. Она не понимала русских слов, но понимала горе этой маленькой женщины. Людское горе не надо переводить с одного языка на другой.

…Мы возвращались в гостиницу «Эдуард VII» по Английской набережной. В ресторанах гремели оркестры, шаркали по паркету томные парочки. В Ницце начинался курортный сезон.