Если в будние дни дорога заполнена грузовыми автомашинами, то в воскресенье она свободней. Мимо проносятся маленькие машины. Он за рулем — она рядом. Она за рулем — он рядом. На заднем сиденье ребятишки и обязательно собака. Иногда собачья морда выглядывает из приоткрытого багажника — это значит, машина забита до отказа пассажирами.
На нашем пути в Гренобль лежал один из крупнейших городов Франции Лион, центр текстильной промышленности. Город большой и красивый, расположенный у двух больших рек — Роны и Соны. Мы проехали Лион в послеобеденное время, остановились на одной из центральных площадей, посреди которой кружились стаи голубей, а на краешке большого фонтана со скачущими лошадьми сидели молчаливые люди, грелись под лучами летнего солнца.
…И снова автобус, ведомый мосье Тома, мчался среди зеленых холмов. Мелькали крестьянские домики. Холмы скоро перешли в темные отроги гор. Машина помчалась вдоль быстрой, скачущей по камням реки. Мы въехали в Гренобль — город, в котором родился Стендаль; город, в котором в годы войны был расположен один из крупных штабов фашистских оккупантов, а в горах действовали отряды Сопротивления. Во время войны Гренобль был разбит немецкой авиацией. Сейчас город восстановлен.
У отеля «Три дофина», в котором мы должны были остановиться, стояла толпа людей и слушала печальные звуки инструмента, чем-то напоминавшего домбру; играл старик в бретонской национальной одежде. Старик поднял глаза и протянул шапку. Послышался звон медных монет.
Поздно вечером, когда после прогулки по городу мы вернулись в отель, нас подозвал портье.
— Я русский, — сказал он, — русский… Вы знаете эти стихи?
У лукоморья дуб зеленый;
Златая цепь на дубе том:
И днем и ночью кот ученый
Все ходит по цепи кругом, —
читал он хрипловатым низким голосом, тщательно выговаривая слова. — Жизнь идет к концу, а я, бездомный и бесправный, перепробовал десятки профессий, и вот — ночной портье… Жизнь без радости.
Он говорил и говорил, видно стараясь как можно больше произнести русских слов, излить душу. Вдруг он остановился и посмотрел нам в глаза.
— У нас здесь работают алжирцы, — сказал он неожиданно, — если кто при них плохо отзовется об Алжире, они запомнят и ночью перережут горло.
Трудно было понять, какой смысл он вложил в эту фразу: то ли осуждение самого себя за свою жалкую и беспросветную жизнь, то ли восхищение действиями алжирцев? А может, здесь было и то и другое.