«Вот и отпели донские соловьи дорогим моему сердцу Давыдову и Нагульному, отшептала им поспевающая пшеница, отзвенела по камням безымянная речка, текущая откуда-то с верховьев Гремячего буерака… Вот и все!»
Вот и все… Как просто и как сурово сказано! Эти строчки из заключительной главы второй книги «Поднятой целины» как бы подводят итог бурным событиям происшедшим на хуторе Гремячий Лог в годы коллективизации.
Гремячий Лог с его немногочисленными жителями, с его драмами, с простой, на первый взгляд неприметной жизнью вошел в сознание миллионов читателей, стал известен на всей нашей планете. А сами жители Гремячего Лога с их разными судьбами стали близкими людям всего мира так же, как донская казачка Аксинья Астахова и Григорий Мелехов.
Как и герои «Тихого Дона», люди из «Поднятой целины» — Семен Давыдов, Макар Нагульнов, Андрей Разметнов, дед Щукарь, Лушка, Майданников, Варюха-горюха и многие другие — навсегда покорили сердца тех, кому дорог могучий талант великого русского писателя Михаила Шолохова.
Еще были надежды, еще читатели ожидали счастливой судьбы для Давыдова, еще были какие-то расчеты на то, что ему, этому парню, двадцатипятитысячнику с Путиловского завода, улыбнется скупое личное счастье. Но все оказалось напрасным: ушла жизнь из широкой груди Давыдова, наискось простреленной бандитской пулеметной очередью.
Последние годы в нашей литературе как бы были освещены шолоховским творчеством, его неустанным, неторопливым и мудрым трудом. Казалось, сравнительно недавно, перед войной, мы попрощались с героями «Тихого Дона» и первой книги «Поднятой целины». Пришла война, мы встретились с овеянными пороховым дымом героями романа «Они сражались за Родину». В наше сознание, в нашу жизнь вошел простой, суровый солдат из шолоховского рассказа «Судьба человека» Андрей Соколов. Все эти герои как бы чередовались и дополняли друг друга, словно они были в одном боевом соединении, но каждый со своим характером, со своей особой судьбой. И казалось, мы уже привыкли к их непростой жизни и смирились со смертью многих наших любимых героев, как вдруг снова встретились, на этот раз на экране, с трехсерийной эпопеей, рожденной талантливым кинорежиссером Сергеем Герасимовым на основе величайшего произведения художественной литературы двадцатого века «Тихого Дона». Снова перед нами возникла трагическая в своем одиночестве и в смутном непонимании надвигающейся новой жизни судьба Григория Мелехова и его прекрасная и высокая любовь к Аксинье.
Так мы второй раз встретились с героями «Тихого Дона», и это уже словно выбито на камне и никогда не уйдет из сердец многих и многих поколений, которым суждено жить и строить новую жизнь на нашей нелегкой земле.
Когда мы сызнова прощались с героями «Тихого Дона», перед нами на экране, рожденная от источников шолоховского таланта, раскрылась короткая драма — «Судьба человека», воплощенная Сергеем Бондарчуком. Казалось бы, ставить их рядом нельзя — «Тихий Дон» и «Судьба человека»! Но такова уж всепокоряющая сила шолоховского таланта, что и в рассказе была такая драматическая правда, такое проникновение в жизнь народа, такое понимание его исторической миссии, что в судьбе одного человека отразилась судьба миллионов, их героический ратный подвиг и могучая духовная сила. И снова все это рядом, близко друг от друга — прощания и встречи.
А еще в 1954 году в «Огоньке» появились первые главы второй книги «Поднятой целины». И пока окололитературные петушки гадали, будет или не будет дописана «Поднятая целина», все эти последние годы по страницам газеты «Правда» мы медленно продвигались вместе с шолоховскими героями по новой тревожной жизни, наблюдали становление характеров, напряженное развитие событий, в центре которых стояли полюбившиеся нам Давыдов, Нагульнов, Разметнов и другие. Но жизнь этих героев расширялась, появлялись образы других людей, которые хоть и не заняли территориально много места в романе, но каждый из них запомнился, вошел в жизнь со своим характером, со своим взглядом на мир и своим существованием дополнил и обогатил ранее известных нам героев. Так возник случайный попутчик Давыдова пожилой колхозник Иван Аржанов. Эта, казалось бы, не очень обязательная встреча расширила представление Давыдова о людях, живущих рядом с ним. Многое открыл Давыдову Аржанов, и главное — рассказал о том, что собой представляет Яков Лукич Островнов. И кузнец Шалый, запуганный, обычно молчащий, решил открыть свою душу Давыдову. Он предостерегал Давыдова: смотри, что делается в колхозе, почему с виду кажущиеся правильными людьми Островнов, Афонька-кладовщик и другие не выступают открыто на собрании, а втихую поворачивают народ против Советской власти, да и против самого Давыдова.
«— Ты, отец, что-то преувеличиваешь опасность…» — отвечал Шалому Давыдов. Но Шалый не соглашался с ним. Шалому больше было известно, чем Давыдову, виднее. Шалый говорил:
«— По-стариковски, сослепу, может, я и преувеличиваю, как ты говоришь, ну, а ты, парень, вовсе эти ихние опасности не зришь. Молодая суета тебя окончательно затемнила. Это я тебе окончательно говорю».
А задуматься было о чем Давыдову: в Гремячем Логу уже свистели бандитские пули. Давыдов тревожно спрашивает Майданникова:
«— Подымает враг голову, а, Кондрат?
— Что ж, это хорошо, пущай подымает. Поднятую голову рубить легче будет», — отвечал Давыдову Майданников, одним этим ответом показывая, насколько он возмужал и вырос.
Вот она, оказывается, какая на первый взгляд неприметная жизнь шла в Гремячем Логу. Люди трудно строили новую жизнь, выходили в поле, жили в бригадных таборах, пахали, сеяли, косили, колхоз с колхозом спорил из-за добротных участков, а здесь же, под боком у них, орудовала контрреволюционная банда, прикрывавшаяся личиной колхозников. Не просто добирался Давыдов и его товарищи к разгадке многих таинственных событий в Гремячем Логу, пока не откопал на базу у Фрола Рваного вполне пригодный для боя пулемет и гранаты.
Так шли главы «Поднятой целины», трагедийные и драматические, смешные и грустные, пересыпанные соленым словом народной речи, той самой речи, которую так любит и так хорошо знает Шолохов. Герои книги предстают перед читателями в постоянном движении. Если крепнут, закаляются те, кто отдает свои силы новой жизни, то распадаются как человеческие личности Половцев, Островнов и все, кто с ними. В омерзительном злодейском выражении предстал Яков Лукич Островнов, боясь разоблачения, безжалостно загубивший родную мать. А рядом с трагедийной главой — другие, в которых один из любимых героев Шолохова, дед Щукарь, раскрывается во всем своем неистребимом жизнелюбии. Как весенний луч, вошла в роман Варюха-горюха. Что-то новое появилось в жизни Давыдова, посветлела она, отошла на задний план дурманная страсть к Лушке Нагульновой.
Трудным путем шли люди к новому, через смерти и кровь, ломая собственные привычки и характеры. В статье «Слово о Родине», написанной после войны, Шолохов говорил: «Бывает так, что по соседству с пшеничными полями, в цветущем густом разнотравье сизым дымом расстелется, раскустится степная полынь, и вот хлебное зерно, наливаясь и зрея, вбирает в себя полынную горечь. На баловство, на кондитерские изделия мука из такого зерна не годится. Но хлеб от горьковатого привкуса не перестает быть хлебом! И благодатным кажется он тому, кто работает, умываясь соленым потом, и ту же щедрую силу дает он человеку, чтобы назавтра было что тратить ему в горячем и тяжком труде!»
Эти слова во многом раскрывают внутреннюю сущность шолоховского творчества, движение и становление его героев. Вспомним тяжкое возвращение Григория Мелехова домой, его встречу в степи со случайной попутчицей — Зовуткой и горькую мимолетную любовь. В «Поднятой целине» мы видим внешне схожую сцену — поездку Семена Давыдова с Варюхой в Миллерово на учебу. Как сдержан и целомудрен здесь Давыдов! Это уже не тот Давыдов, который вопреки собственному сознанию спешил ночью в степь на свидание с Лушкой. Давыдов, рабочий-путиловец, рядовой солдат Коммунистической партии, предстал в романе во всей своей силе, сложности и вместе с тем цельности характера. И даже, расставшись с ним, прочтя горькие строки о его гибели, трудно представить, что Давыдова нет. Он живет, и его скромная работа вошла в большой труд нашей партии.
Долго писалась «Поднятая целина». Все мы словно сжились и породнились с ее героями. Люди наших поколений невольно вспоминают то время, когда появилась первая книга «Поднятой целины». Не могу не вспомнить тридцать второй год. Еще не закончен «Тихий Дон», но в руках у нас первая книга «Поднятой целины». Помнится, как в Ростове-на-Дону, на «Ростсельмаше», в заводском парке, мы, члены литературной группы, каждый день главу за главой читали вслух «Поднятую целину». Книг было мало, поэтому день за днем после работы мы приходили в читальню, открывали очередную главу и начинали чтение. С каждым днем все увеличивалось количество желающих послушать главы этой замечательной книги. Нас обступали тесным кругом. А когда мы заканчивали, требовали продолжить чтение немедленно. Так мы прочитали вслух всю первую книгу «Поднятой целины». Сколько же прошло времени с той поры и какие испытания прошла наша страна и наши люди! И хотя действие во второй книге «Поднятой целины» происходит в годы «великого перелома», но от ощущения суровых авторских раздумий создается впечатление, будто все ее герои прошли через горнило войны, стали строже и мудрее.
Да, никогда не забыть чтение первых глав в читальне парка завода «Ростсельмаш»! Все события были тогда рядом, многие из нас их видели не только со страниц книги, но и сами были участниками коллективизации, видели эти события, возможно, и не так пристально, как видел их Шолохов, но, во всяком случае, совсем рядом, воочию.
Кто может объяснить работу писателя, да еще такого, каким является Михаил Шолохов? Его поторапливали, вздыхали, а он шутил, отмалчивался и продолжал оттачивать каждое слово романа. И вот наконец наступили заветные часы прощания с героями «Поднятой целины». Да простит меня Михаил Александрович, если я расскажу и о том, как мы в последние дни декабря 1959 года читали заключительные главы «Поднятой целины», еще не знавшие типографского набора.
Михаил Александрович попросил нас почитать вслух эти главы. Как когда-то в заводском парке, мы взволнованно читали последние главы. Шолохов сидел, неторопливо поглаживая рыжевато-седые усы, внимательно слушал, кое-где улыбался, словно удивляясь всему тому, что происходило с его героями, и недовольно останавливал каждого, кто вдруг захотел перемолвиться с товарищем. Он слушал, как бы взвешивая каждое произнесенное слово. Читать было нелегко, слезы душили нас. Мы расставались с Давыдовым и Нагульновым, с людьми, с которыми не хотели расставаться, но волей писателя, жестокой правдой жизни этому суждено было свершиться. Так мы и дошли до авторского отступления: «…Вот и отпели донские соловьи дорогим моему сердцу Давыдову и Нагульному, оттоптала им поспевающая пшеница, отзвенела по камням безымянная речка, текущая откуда-то с верховьев Гремячего буерака… Вот и все!» Но через боль, через гибель близких нам людей, через жесточайшие испытания люди шли дальше, люди продолжали жить.
Песней жизни, ожиданием новых встреч звучат заключительные слова романа: «Он долго стоял с непокрытой головой, словно прислушивался и ждал ответа, стоял не шевелясь, по-стариковски горбясь. Дул в лицо ему теплый ветер, накрапывал теплый дождь… За Доном бело вспыхивали зарницы, и суровые, безрадостные глаза Разметнова смотрели уже не вниз, не на обвалившийся край родной могилки, а туда, где за невидимой кромкой горизонта алым полымем озарялось сразу полнеба и, будя к жизни засыпающую природу, величавая и буйная, как в жаркую летнюю пору, шла последняя в этом году гроза».
…Вот и закончена «Поднятая целина». В ней снова и снова проявился великий талант Михаила Шолохова — писателя, бесконечно любящего людей, слитого всем своим сердцем с жизнью народа, хорошо знающего его, живущего его трудом, думами, свершениями и подвигами. Человечество получило новый шедевр — книгу, исполненную мудрой, суровой простоты.
Могучее дыхание шолоховского таланта все более захватывает советскую литературу и искусство.
Шолоховский талант, шолоховское настолько глубоко, внутренне обаятельно и человечно, что трудно подыскать ему какое-либо точное определение. Может быть, только одно — шолоховское. Да, шолоховское!
1960