Разработав маршрут поездки по Франции, ранним пасмурным утром мы отправились в путь. Мосье Тома выглядел особенно торжественно. Он надел темные очки и всем видом показывал, что готов к путешествию. Последнее, что мы увидели на площади, покидая Париж, были усиленные наряды полицейских.

— Или здесь стреляли, — объяснила нам мадам Педак, — или это для сдерживания забастовщиков. Хорошо, что мы с вами едем автобусом: забастовали железнодорожники.

Автобус взял курс на Реймс.

Едва мы покинули предместья Парижа, как заметили разительную перемену даже в самом облике нашего водителя. У него не было уже той неуверенности, с какой он водил машину по Парижу. Однажды он, выехав с площади Инвалидов, вдруг ринулся против уличного потока. Разгневанный полицейский подбежал к нам, но, увидев гаврский номер и бледное лицо шофера, сказал: «В Париже так не ездят». Сопровождаемый улыбками и насмешливыми возгласами шоферов, мосье Тома свернул в сторону. Мадам Педак схватилась за голову.

Теперь Париж был позади, и наш водитель уверенно держал руки на баранке. Вокруг лежали зеленые поля. Мимо проносились небольшие селения. Первая остановка в городке Мо.

— Здесь живет мой сын, — сказал Тома, — он работает на парижском аэродроме Ле Бурже. Не нашел в Париже квартиры, живет здесь.

Мы ехали то вдоль Марны, то пересекая ее по каменным мостам. Потянулись памятные для французского народа места. Изредка встречались аккуратные военные кладбища и памятники французским солдатам. На старых домах виднелись еще отметины от осколков. Марна как бы хранила у берегов своих реликвии кровавой битвы первой империалистической войны.

Сейчас все было мирно. В открытых окнах показывались женщины в передниках, взмахивавшие зелеными пучками.

— Жены ждут мужей к обеду. Так здесь готовят салат. Сначала его намочат, а затем сушат, чтобы осталось немного влаги, — пополняла наши знания мадам Педак.

Кончились зеленые долины, потянулась холмистая местность, сплошь усеянная виноградниками. Кое-где виднелись небольшие хлопотливые тракторы на резиновом ходу.

— Здесь немало советских тракторов: белорусские, харьковские и владимирские, — говорила мадам Педак. — Должна заметить, особенно хорошо работают белорусские.

Промелькнул дорожный указатель «На Реймс». И тут мы заметили, что наш водитель снова заволновался. Руки его по-прежнему недвижно лежали на баранке, а сам он беспокойно оглядывался по сторонам.

— Эти места я хорошо знаю, — сказал он во время короткой остановки. — Когда мне было восемнадцать лет, я был артиллеристом и защищал Верден.

Таким образом мы узнали, что нашему водителю было шестьдесят три года.

А вдоль дороги мелькали огромные бутылки — реклама шампанского. Проехав в одном из предместий Реймса площадь Сталинграда, мы въехали в тихий, пасмурный город, над которым возвышались расстрелянные в свое время немецкой артиллерией своды величавого Реймского собора. Здесь предстояла ночевка. Но компания позаботилась о том, чтобы мы познакомились в Реймсе с производством шампанского. На заводе шампанского фирмы Тетанже показывал нам производство Люсьен Милан, человек живой и очень веселый. На лифте мы спустились в подвалы, где лежали — одна в одну — десятки тысяч бутылок.

— Первыми виноделами были монахи, они понимали толк в вине, — говорил он, указывая на старые надписи. — Во время осады Вердена здесь были наши солдаты. Шампанское помогало им отражать атаки бошей. Фирма готовится к выставке в Советском Союзе. К сожалению, меня не посылают. Если бы можно, я бы побежал в Москву.

У агрегата, загоняющего пробки в бутылки, мы разговорились с рабочими. Глаза их засверкали радостью, когда они узнали, что мы из Советского Союза. Они крепко пожимали нам руки. С удовольствием произносили слово «камрад». Один из них сказал:

— Французы любят русских.

Другой, словно в присяге, поднял руку со сжатым кулаком:

— Да здравствуют русские! — И добавил: — Американцы — нет!

Прощаясь с Миланом, мы подарили ему маленький сувенир — модель нашего первого спутника. Восторгам Милана не было предела.

— О, я подарю это своей двенадцатилетней дочери! — воскликнул он, целуя нас.

Утром мы отправлялись к Вердену. Сколько лет прошло с тех пор, а в памяти народов Верден остался, остался как символ мужества французского народа, противостоявшего немецкой агрессии.

Автобус шел в гору — Священной дорогой. Французы называют ее так. Здесь же, у дороги, таблички, сообщающие о том, что когда-то на этом месте были деревни. Памятник Андре Мажино — создателю бесславной линии Мажино. И вот на холме высокий серый каменный монумент — памятник героям Вердена. Бесконечные ряды белых крестов. Кладбища, кладбища, кладбища…

Возле монумента голубой автобус. Человек тридцать экскурсантов. Немецкая речь.

— Откуда? — спросили мы одного из них.

— Из Баварии. А вы? — последовал встречный вопрос.

— Из Москвы.

Беседа немедленно прервалась. Баварец заторопился в голубой автобус. Возле бетонных сводов знаменитой траншеи штыкового боя, где на насыпи лежали железные цветы и в землю были вогнаны заржавленные штыки, мы снова встретили немцев из ФРГ. Они фотографировали могилы. И как тут было не вспомнить Раскольникова из «Преступления и наказания», которого безудержно тянуло на место преступления!

Молча мы отправились дальше. Молча вел автобус Тома, только ходящие под кожей желваки выдавали его волнение.