Прямо с поезда угодили в маленький автобус, за рулем которого сидел седой человек в белом халате и очках, напоминавший, скорее, врача-терапевта, чем шофера.

— Мосье Тома, — отрекомендовался он.

Уже позже мы узнали, что мосье Тома не парижанин, а нормандец, живет в Гавре.

— Вся Франция сошла с ума, она готовится к выставке в Москве, — говорила Екатерина Гавриловна Педак — гид туристской фирмы «Транстур». — Французы хотят удивить москвичей показом своей жизни. Не знаю, как это удастся сделать. Старого мы можем показать сколько угодно, а нового? Это так неинтересно! Я тоже готовлюсь к выставке, перевожу названия французских вин на русский язык. Если переводы будут с ошибками, знайте, это мои ошибки… Надеюсь, впрочем, ошибок будет не так много, я понимаю толк в вине.

В начале июня Париж еще многолюден, только с наступлением жары из города начинается утечка в сельские места, на юг, — кто куда может. Я несколько раз бывал в Париже, поэтому, хотя и без ощущения новизны, невольно втягивался в созерцание жизни Парижа, с его сиреневой дымкой по вечерам, неторопливой Сеной, на парапетах которой всегда сидят влюбленные парочки.

Монмартр — центр притяжения туристов. На высоте, возле собора Сакре-Кёр, откуда виден весь Париж, и начинается Монмартр с его описанной и переписанной десятки раз богемой. Бородатые художники делают копии с копий, продают их по сходной цене в руки туристов. Здесь за пять франков могут сделать ваш портрет, и вы, если не очень требовательны, будете довольны приблизительным сходством. Мы наблюдали, как радовалась мама, получив «портрет» своего сына, стоявшего здесь же в красной кофте. А плохо одетый художник прятал в карман пятифранковую монету, тоскливо высматривая по сторонам очередного натурщика.

— За пять франков вы можете увековечить себя! — выкрикивал он хриплым, простуженным голосом. — За пять франков!

Но это еще работа! На центральных улицах Парижа по тротуару ползают художники, выводя цветными мелками людские анфасы и профили, очертания старинных замков и идиллические ветряные мельницы. Здесь же вверх дном лежит шапка, в нее с глухим звоном падают мелкие монеты. Ах, Париж, Париж! Говорят, что это создает твой неповторимый облик. Но почему такой же облик имеет и недалекий от тебя Лондон, где также по асфальту ползают люди с цветными мелками в руках?

Гудит Монмартр. Бродят от лавочки к лавочке с дешевыми сувенирами девицы в узких брючках, с распущенными волосами, с зелеными и синими ресницами, бледными, испитыми лицами. Новая мода?

— О, чем бледнее, чем зеленее по цвету, конечно, девушка, тем современнее. Здесь появилось и словечко, определяющее эту моду, — «трупики», — комментировала эти новшества мадам Педак. — Запомните: трупики.

Сверкает реклама на Елисейских полях, освещая витрины. Проносятся разноцветные, открытые машины… Но вдруг среди пестрой толпы на тротуаре ты замечаешь женщину на костылях с протянутой рукой… За ней — другую… Вот ходит «живая реклама» — человек, за плечами которого слова, зовущие в ночные дансинги. Затем видишь человека в лохмотьях.

— Это бродяга, — поясняет нам мадам Педак. — Странные люди! Им нравится так жить. У них свое мировоззрение. Помните, как ваш Леонид Андреев писал: голый человек на голой земле?

Да, мы помним, что говорил Леонид Андреев. Но вряд ли человек, стоящий в лохмотьях ночью возле парижского рынка и предлагающий свои услуги для разгрузки автомашин со спаржей и артишоками, читал Леонида Андреева и является его духовным наследником! Вряд ли доставляет удовольствие людям в лохмотьях спать скрючившись под дождем на асфальте под витринами универсальных магазинов.

Не один раз, возвращаясь поздно вечером в гостиницу «Виктория Палас», мы видели этих людей: они лежали, прижавшись к стене, под витринами магазинов, где бюстгальтер против бюстгальтера, модный купальный костюм против модного купального костюма. Вот уж действительно «голый человек на голой земле»!

Для туристов, приезжающих на несколько дней в Париж, падающих с ног к концу дня от посещения Лувра, музея Родена, собора Нотр-Дам, Эйфелевой башни и других памятников французской культуры, многое, возможно, остается и незаметным. Но когда осмотрены музеи и храмы, вы уже не можете не обратить внимание на теневые стороны жизни.

Мадам Педак склонна была по-своему объяснять все это. Указывая на женщин, стоящих по вечерам возле освещенных парадных или прогуливающихся неторопливо на тротуару, она говорила:

— Париж без женщин малой добродетели не может быть Парижем. Можете себе представить, в Париже решили запретить проституцию! И что же? Была демонстрация. Эти женщины шли с плакатами: «Мы платим налоги — мы имеем право на свою работу». Но ведь они и в самом деле платят налоги! И с них берут налоги. Берут, не отказываются.

Да, мы это видели: каждый вечер на том же углу те же женщины, та же синяя юбка, та же белая кофточка, те же ищущие глаза. Каждый вечер на том же самом месте. Каждый вечер…

В дни пребывания в Париже нам случилось прочитать письмо одной эмигрантки, которую девочкой увезли из России.

«…Известно ли вам, — писала она, — что рабочий с женой и ребенком должен платить 280 фр. за темную комнату без окна, а рабочий-араб платит 6 фр. в день за полкровати в мерзком и прогнившем квартале? Служащего и рабочего автоматически «заявляют» для платежа налогов и, если они не внесут в срок нужной суммы, штрафуют; собственник может указывать произвольную сумму своей прибыли и платить налог «по мере возможности».

Крестьянин должен продавать 1 кг салата за 0,10 фр., а потребитель получает тот же салат за франк (прибыль забирает посредник-капиталист). Каждый собственник-капиталист заявляет себя параллельно «директором» своего дела, вычитает назначенное себе жалованье из своего же дохода и после 60 лет получает от государства половину своего жалованья, то есть, кроме прибыли, назначает себе 5000 фр. в месяц, и государство ему выдает после 60 лет 2500 фр. пенсии; рабочий или служащий могут получать 120 фр. после 65 лет, и то если они докажут, что в течение 30 лет работали без перерыва хотя бы на неделю.

За починку зубов (самая обыкновенная вставная челюсть) рабочий должен платить заранее 300 фр., которых у него, конечно, нет. Капиталист пользуется бесплатной починкой, то есть страховое общество возмещает ему все расходы. Из 300 фр. рабочему возмещают 80 фр., и то если он получит от хозяина удостоверение, что зубы ему нужны для улыбки клиентам.

Семьи рабочих и служащих живут по 9 человек в сырых и грязных комнатах, а богатеющие старухи занимают огромные квартиры, сдавая под конторы две-три комнаты по 1000 фр. в месяц.

Говорить об унижении, отвратительном отношении к женщине не приходится. Описать это в двух-трех словах нельзя. Пусть каждый из вас знает, что за каждой рюшкой-финтифлюшкой, нейлоновой юбочкой, неоновой лампочкой стоит труд обиженного, униженного человека — брата, который пришел в жизнь, как и все мы, с таким маленьким и скромным желанием немного полюбоваться природой, любить своих детей и друзей, честно работать.

Мне нет еще 50 лет, а из моих товарищей и подруг школьных, из общего числа 200 человек, 78 погибли от «прекрасной жизни на Западе», честных, одаренных и молодых людей. Все скончались в возрасте до 30—35 лет: самоубийство, туберкулез, сердечные болезни от тоски, унижения, голода среди блестящих огней, умопомрачительных туалетов и равнодушия толпы…»