Летним тихим вечером мы уезжали из Парижа. Вагон еще дышал дневным теплом. Поезд тронулся. Париж замигал переливчатыми огнями…

За полночь я проснулся от неожиданной тишины. Поезд стоял. За окнами вагона кто-то переговаривался. Случайно я прикоснулся к стенке — она была холодна. Я вышел в коридор и поднял занавеску. В глаза ударил желтый чуть рассеянный свет электрических ламп. Какие-то смутные очертания построек и зданий в темноте ночи. Уже позже я узнал, что яркий желтый свет нужен для того, чтобы в туманы — а их здесь, особенно зимой и осенью, бывает немало — можно было что-то увидеть. Обыкновенный свет не пробивает туман, вязнет в нем. Я пытался что-то различить, разглядеть — ведь здесь мы покидали Францию — и не смог.

Рассеянные пучки желтого света. Постукивание молоточков по осям колес… Потом вдруг поезд дернулся и медленно пошел. Поезд въезжал на паром, который должен был переправить нас через Ла-Манш. Послышались отрывистые слова, снова постукивание молоточками, тихий, протяжный скрежет железа. Люди работали.

И вот снова за окном вагона утро. Голубоватые воды Ла-Манша. На берегу пролива уже какие-то иные, чем во Франции, кирпичные домики с черепичными крышами. Проносятся мимо луга и поля. На лугах тяжелые овцы. Много пестрых коров. В крестьянских дворах высокие кирпичные башни для хмеля, похожие на силосные. Здесь же, рядом, и плантации хмеля.

Маленькие, с очень длинными перронами станции. Они безлюдны — сегодня воскресный день. Изредка взгляд на быстром ходу выхватит скучающего железнодорожника — и все. Вдоль дорог и на станциях множество рекламных плакатов. Время близится к девяти утра. Скоро Лондон.

Начинаются предместья столицы Англии. Двухэтажные дома рабочих окраин с тесными дворами. Рабочие поселки вдруг сменяются красивыми особняками с чугунными фигурными решетками ограды, с гофрированными дверями гаражей… Вот уже и сам Лондон. Накрапывает мелкий дождик. Небо все в низко плывущих тучах…

Встречающих поезд довольно много. Женщины с цветами, в пестрых непромокаемых плащах. Напротив вагона стоит человек в клетчатом пиджаке, с острыми рыжими усиками. Он внимательно смотрит на то, как носильщик через окно опускает наши чемоданы на высокий перрон. Через узкую дверь, над которой висит надпись: «Для иммигрантов», входим в здание вокзала. В небольшой комнате за высокой покатой конторкой стоит молодой чиновник. К нему небольшая очередь «иммигрантов». Пристраиваемся и мы… Вскоре появляется и человек в клетчатом пиджаке, которого мы видели на перроне.

Нам задают вопросы:

— Кто такие?

Отвечаем:

— Журналисты.

— Зачем приехали?

— Посмотреть Англию и рассказать о своих впечатлениях в советских журналах и газетах.

— На какой срок?

— На два месяца.

— Просим вас не задерживаться сверх этого срока, — говорит молодой человек, вертя наши паспорта в руках.

Он с трудом произносит русские фамилии, пристально смотрит на нас, сверяя фотографии и приметы, указанные в паспортах: глаза, цвет волос, рост…

В следующем помещении высокий, грузный таможенник, словно лошадей по бокам, похлопывает наши чемоданы и спрашивает:

— Водки нет? Папирос нет?

Содержимое наших чемоданов он не смотрит. И вот мы уже катим по немноголюдному в праздник Лондону. Останавливаемся по соседству с Гайд-парком, в «Палас-отеле» на Бейсуотер-род.

Лондон — один из красивейших городов мира. Старинная архитектура, набережные Темзы, строгие мосты. Можно часами любоваться на Трафальгарской площади голубями, доверчиво слетающими вам на плечи. Самое хорошее впечатление оставляют лондонские парки. Много красивых памятников. Особенно много памятников военным, Да это и понятно — Великобритания вела в прошлом немало завоевательных войн.

Лондон — город концентрированной промышленности, с широко развитым, удобным для жителей транспортом. Шумный в центре — на Риджент-стрит, на Оксфорд-стрит, — город тих и спокоен в сотнях кварталов, где стоят похожие друг на друга двух-, трех- и четырехэтажные дома. Они настолько похожи друг на друга — узкие, построенные на миниатюрной площадке земли, — что окрашивают их, как правило, в разные тона, чтобы, как говорят сами англичане, «не заблудиться».

В центральной части Лондона, в районе Вестминстера, больше всего замечательных архитектурных памятников старины: здесь высится Вестминстерское аббатство, здесь здание парламента и знаменитые часы с острыми золотыми стрелками. На Даунинг-стрит, неподалеку от Трафальгарской площади, небольшой дом премьер-министра. В районе мрачноватых официальных зданий министерств не так уж много гуляющей публики. Этим улицам лондонцы предпочитают парки или шумную, фантасмагорическую в вечернее время улицу Пиккадилли: тут всегда можно видеть скопище иностранцев, приехавших в Лондон повеселиться, развлечься. Здесь самые дорогие кинотеатры, ночные рестораны. Сейчас Пиккадилли — центр притяжения для американской военщины, главным образом летчиков. Так как в военной форме они слишком уж заметны, был отдан приказ появляться на улицах в гражданской одежде. Это не значит, конечно, что совсем не увидишь военных. Среди англичан и шотландцев в пестрых клетчатых юбках довольно часто мелькают военные в серой форме, на петлицах которой тускло поблескивают буквы «US». Впрочем, и без формы можно распознать на Пиккадилли стоящих группами по три-четыре человека американских летчиков в голубых брюках, синих легких пиджаках, белых рубашках, на которых яркими пятнами распластались галстуки невероятной пестроты. Они ходят по Пиккадилли, весьма откровенно разглядывая женщин и девушек. Кутежи составляют их главное занятие в эти вечерние и ночные часы.

Лондон такой огромный город, что трудно охватить его сразу. Первые дни мы бродили по улицам, впитывая в себя разнообразные впечатления. Много раз мы возвращались на Трафальгарскую площадь. Здесь всегда людно. Возле огромного бассейна с фонтанами, с дном, облицованным голубовато-зеленой красивой плиткой, отчего и струи воды кажутся ярко-голубого цвета, можно увидеть и школьниц в удобной светло-зеленой форме, и морячка со своей подружкой, обязательно в обнимку — так уж принято, и безработного, с безразличным видом смотрящего на воду. Иногда к фонтанам завернет человек, которого называют «сандвич». На торговых улицах много таких «сандвичей». Закован человек, как в панцирь, в щиты, на которых рекламируются плащи, туфли и прочее… Сам он в плохонькой одежде, в стоптанных башмаках. За несколько шиллингов он бродит по Лондону целый день. В тихую погоду еще ничего; когда же подует ветер, полуголодному человеку трудно ходить. Такая реклама — плохой парус для жизни человека.

На Трафальгарскую площадь окнами выходит здание Национальной картинной галереи. А под окнами ползают два человека. Это уличные художники. Цветными мелками они рисуют на тротуаре. Рядом с ними лежат шляпы, не густо наполненные мелкими монетами. В Англии существует закон, запрещающий нищенство. Человек должен работать. Художники «работают»…

Один из них черными, белыми и коричневыми мелками рисует собачьи головы. Профили догов, гончих собак смотрят на вас с тротуара.

Другой художник — пейзажист. У него синие, зеленые, розовые мелки. Он рисует гору, поросшую лесом. Под горой красный с черным замок. Лицо у художника тоже медно-красное, обветренное. Руки от постоянного ползания по тротуару грязные, почти черные, и все же на рубашке, потерявшей цвет, завязан вытертый, замасленный галстук. Мы разговорились, спросили, откуда он.

— Из этого графства, — показывает он на нарисованный им замок. — А на эту гору я взбирался ребенком… Конечно, я предпочел бы работать на холсте, но для покупки холста у меня нет денег… Да и трудно продать картину!

Один знакомый лондонец в ответ на мои взволнованные слова как-то спросил:

— Неужели и вы собираетесь в своих записках писать о них?

— Конечно!

— Напрасно.

— Почему?

— Уже многие писали… И потом, англичане просто не любят, когда об этом пишут.

— Но почему же это существует?

— Каждая страна живет по-своему… У каждого народа свои порядки.

— Я не собираюсь критиковать порядки. Я расскажу нашим читателям только то, что видел.

Разговор происходил в воскресный день в самой деловой части Лондона — в Сити. Здесь помещаются конторы трестов, банков, компаний. В рабочие дни эти узкие улицы кишмя кишат деловым людом. В воскресный же день они пустынны. Только несколько благообразных джентльменов неторопливо брели по направлению к собору св. Павла.

Проходя мимо одной из редакций на Флит-стрит, мой знакомый сказал:

— Тяжела у нас профессия журналиста. Все время им приходится писать неправду. Я как-то напустился на одного: «Как вам не стыдно! Ведь не было того, что вы написали!» Он даже не отвел глаз в сторону. «Да, не было. А попробуй напиши другое — не будут печатать… А у меня семья, я могу потерять работу». И он прав, конечно…

— Как так прав?

— В том смысле, что он действительно может потерять работу…

Я сказал, что меня удивляет та несусветная чушь, которая печатается подчас в некоторых английских газетах о Советском Союзе, и в частности о советской литературе и советских писателях.

— А что же, вы хотели бы иного?

— Конечно. Хочу правды, объективности.

Мой спутник засмеялся:

— Вы наивный человек. Разве они допустят?

— Кто они?

— Они. — Он указал в сторону Сити.

Во время войны Лондон подвергался зверским бомбардировкам гитлеровской авиации. Сюда же с бессмысленной жестокостью фашисты направляли свои ФАУ. Много было разрушено домов, тысячи людей погибли под обломками зданий. Особенно много развалин здесь, в районе Сити. Идешь — и видишь обожженную, еще не отшлифованную временем стену, лестницы, никуда не ведущие, оскалы пустых дверей и окон. Неподалеку от собора св. Павла какое-то разрушенное здание, поросшее травой. Колышутся под ветерком уже успевшие вырасти после войны деревца. На черном щите белыми буквами надпись, сообщающая прохожим о том, что здесь когда-то была школа. Часть разрушенных зданий прикрыта многометровой рекламой. Кое-где дома строятся, но все же еще много, очень много развалин в Лондоне. Я спросил своего спутника, почему при отличной строительной технике так медленно застраиваются пустыри.

— Разве дело в технике? Участки с развалинами, как правило, принадлежат частным лицам. В одних случаях их не продают — собственность! В других — готовы продать, но нет покупателей. Некоторые владельцы таких участков еще тешат себя мыслью о лучших временах, когда они сумеют подняться вместе со своими зданиями. А некоторые просто перепуганы…

— Чем же?

— Атомной истерией.

Мы зашли в кинотеатр. Шла пустенькая американская комедия. В зале сидели и американцы. Они гоготали во все горло, хватали за бока продавщицу мороженого. Сидящие вокруг англичане отворачивались. Когда замелькали кадры кинохроники, достоинство которой, кстати, в том, что она появляется буквально через день-два после того, как снята, американцы притихли. На экране мы увидели американский авианосец, на котором происходил пожар. Отрывистый голос диктора сообщал о том, что около двухсот американских солдат погибли или оказались тяжело раненными. Зал в молчании смотрел, как санитары проносят на носилках обезображенные тела моряков. Затем появились кадры, показывающие какое-то ультрасовременное спортивное состязание: борьба, бокс — все вместе, двое против двоих. Американцы опять начали орать, бросать одобрительные реплики, но вдруг притихли — они разглядели, что пара, которую нещадно колошматили, была американская. Два здоровенных японца били их лбами, кулаками наотмашь в живот, подмяв под себя, бросали на ринг, а окровавленные американцы ползали на четвереньках…

Во время сеансов обязательно показывают какую-нибудь рекламу. Что только не рекламируют на экране! И духи, и драгоценности, и порошок для чистки посуды… Рекламируют в рифму, с песнями, с помощью драматических диалогов, инсценировок… Когда на экране появляются кадры рекламы, в зале начинаются смешки: одно и то же! Обычно заканчивается такая реклама кадрами, на которых заснята продавщица мороженого. На мгновение зажигается свет — и вот меж рядов направляются продавщицы мороженого, одетые точно в такую же униформу, что и на экране…

В центре города, да и на окраинах можно наблюдать возле кинотеатров такую картину. Очередь за билетами выстроилась на улице. Стоят терпеливо и час и другой, особенно в субботние и воскресные дни. А здесь же какой-либо певец в сопровождении аккордеониста или гитариста поет песни, арии из опер и оперетт. Очередь стоит молчаливо. Певец и аккомпаниатор закончат пение, пройдут вдоль очереди с шапкой в руках. В шапку сыплются мелкие монеты. Затем все начинается сначала. На Пиккадилли мы слышали, стоя в очереди у кино, человека, чем-то неуловимо похожего на Чарли Чаплина. Он пел арии из «Травиаты» и «Паяцев». Голос его, правда, дребезжал на высоких нотах. У него были маленькие черные усики и черные печальные глаза. Мне дважды приходилось видеть картину Чаплина «Огни рампы» — грустную историю старого клоуна, которого сломала жизнь. Там есть сцены, очень похожие на те, что мы видели на ярко сверкающей улице Пиккадилли.

У самого входа в кинотеатр стояла седая женщина с изможденным лицом и тоже «пела». Она не могла быть конкурентом печальному тенору с черными глазами. Женщина только пыталась петь, но из ее уст вылетали лишь отрывистые, хриплые звуки. И все же она не могла просто просить милостыню, она должна была «работать»!

В магазинах Лондона очень вежливые и предупредительные продавцы. Вам не дадут, скучая, ходить по магазину, всегда предложат что-либо купить. Правда, в магазине иногда продавцов больше, чем покупателей.

Удивляет на улицах Лондона бесчисленное количество собак, причем собак не бездомных. Некоторые леди идут на прогулку, держа на поводках целую упряжку эрдельтерьеров, пуделей, боксеров… На одном из кладбищ у самого входа мы увидели большой памятник, на котором среди людских фигур была изваяна и голова собаки. Оказалось, что похоронена здесь умершая в девяностолетнем возрасте вполне достойная леди — любительница собак. Голову одного из своих четвероногих любимцев она пожелала включить в общий ансамбль надгробия…

В Англии чрезвычайно распространены собачьи бега. Ничего общего со спортом это не имеет. По рельсу запускается электрический заяц, за ним пускают гончих. Каждая из них с лаем и визгом бросается за зайцем. Догнать его ни одна не догоняет, но пришедшая первой к финишу доставляет радость одним и печаль другим посетителям собачьих бегов, играющим на тотализаторе.

Один наш знакомый инженер, англичанин, рассказал довольно забавную историю, характеризующую до какой-то степени категорию постоянных игроков на собачьих бегах.

У одного человека была хорошая собака. Она часто приходила на бегах к финишу первой и была довольна своей участью. Не был только доволен владелец собаки: слишком много искателей счастья ставили на нее. Сумма выигрышей распылялась по многим карманам, не принося желаемой добычи самому владельцу. Если бы пес знал, какие думы и страсти кипели в голове его хозяина! И вот хозяин решился на жульническую комбинацию, не лишенную остроумия. Долгое время он искал собаку, которая была бы похожа шерстью, глазами и всей собачьей статью на его рекордиста. Искал он долго, но в конце концов нашел двойника. Прошел некоторый срок — двойник был обучен и в одном из забегов пущен за зайцем. Тысячи людей поставили на эту собаку — проиграли. Двойник не обладал резвостью оригинала и пришел последним. Игроки были обескуражены, но не сразу отказались от своего фаворита. Изобретательный владелец повторял этот трюк до тех пор, пока на его собаку не перестали ставить. Этого только и было ему нужно. Он привез на бега застоявшегося фаворита — и выиграл целое состояние… Кончилась эта длинная история тем, что изобретателя судили за мошенничество и приговорили не то к пяти, не то к восьми годам тюрьмы. Право, собаки неповинны в таких махинациях!

Англичане очень любят спорт. Особенно они любят теннис — об этом говорит обилие теннисных площадок в любом городке. Как правило, в теннис начинают играть в школьном возрасте.

Частенько в Англию приезжают американские спортсмены. К ним отношение все более скептическое, нередко переходящее в открытое недоброжелательство. Происходит это оттого, что американцы очень некорректны в спорте, относятся к англичанам во время спортивных встреч подчеркнуто пренебрежительно. Один журналист, о которым мы увиделись после такой спортивной встречи, сказал мне:

— Англичане стали хуже относиться к американцам.

За последнее время интерес в Англии к американцам и к тому, что делается в Америке, заметно усилился. Когда один из моих лондонских собеседников сказал мне об этом, я удивился:

— Откуда такое повышенное любопытство? Видно ведь, что многих англичан американцы раздражают!

— Да, вы правы, — сказал собеседник, — и, может быть, именно потому и появился такой жгучий интерес. Англичане, вы знаете, народ довольно консервативный, достаточно уверенный в себе. Что Америка! Франция, например, от нас рукой подать, через Ла-Манш, — и то не так уж глубоко мы интересовались внутренней жизнью соседки, ездили в Париж только развлекаться… Сейчас другое время. Разные слои общества, зачастую по совершению несовпадающим причинам, начинают проявлять недовольство, а иногда и прямую ненависть к американцам… Англичане хотят знать, какие силы движут внутренним механизмом Америки. Они начинают понимать, что мы все больше становимся в подчиненное положение. А это вызывает все большее раздражение у самых разных людей. Вы знаете Гайд-парк? Это святая святых для жителей Лондона. Английских солдат там можно видеть только на отдыхе, прогуливающимися, а американцы муштруют там своих моряков. Все в Англии знают, что в сельских местностях сокращается количество пахотной земли из-за того, что там американские аэродромы. Американские солдаты разлагают молодежь… О девушках уж говорить не приходится! Но и английские юноши вовлекаются в разные авантюры, обучаются американцами разным гадостям. Это все знают, видят, некоторые из-за боязни закрывают на это глаза, но на душе оседает горечь. Люди у себя по квартирам называют все это оккупацией. Англия за всю историю своего существования не была в таком положении, не испытывала такого позора… Недавно в Лондоне покончил с собой один лорд. Подлинных причин, почему этот старый человек покончил с собой, я не знаю. Род, из которого он происходил, был одним из самых древних. Когда-то этот лорд владел самой бедной, самой неблагоустроенной частью Лондона. Имя его было ненавистно беднякам. Но он не мог согласиться с тем, что Англия поставлена в положение «младшего партнера»… А вспомните историю с «Тайм»! Есть такой грязненький американский журнал. Владельцы журнала довольно легко получили право на печатание его в Лондоне. Начали строить дом, затратили большие деньги, но потом оказалось, что подписчиков на журнал в Англии не нашлось. Пришлось американцам отказаться от этой затеи.

— Подобные факты, конечно, нельзя переоценивать, — продолжал мой собеседник. — Но это все-таки факты, а не выдумка… Во всем этом, пожалуй, нет еще ненависти, но есть какое-то, часто неосознанное — у одних от обиды, у других от природной гордости, у третьих просто, что называется, от сердца — сопротивление американской политике… Я вам говорил о лорде. Это — одно. А есть и другое. Я был свидетелем забавного эпизода. Я зашел как-то в одну бакалейную лавку. Около прилавка стоял покупатель и грубо разговаривал с продавщицей… Она терпеливо, но довольно зло слушала его, а затем вдруг закричала: «Убирайтесь вон отсюда!» Покупатель, ничего не купив, ушел. Задохнувшаяся от злости продавщица сказала мне: «Не хочу я иметь дела с этими американцами!» Самое смешное то, что покупатель… был англичанином. Так, видите, само слово «американец» становится иногда ругательным. Между прочим, сходите как-нибудь в театр. У нас тут с большим успехом идет довольно язвительная комедия «Чайный домик под августовской луной». Лондонцы с удовольствием смеются на спектакле, потешаются над американцами…

В эти же первые дни пребывания в Лондоне довелось нам побывать в гостях у замечательного английского писателя Джеймса Олдриджа, известного советским читателям по книгам «Морской орел», «Дело чести», «Охотник» и «Дипломат». Недавно в Лондоне вышел последний его роман — «Люди пустыни».

Мы поднялись по неширокой лестнице на четвертый этаж. Открыл нам двери Олдридж, голубоглазый, светловолосый, с открытым, улыбающимся лицом. Был он в простой рабочей синей куртке и белой рубашке с широко повязанным галстуком. Мы были знакомы с ним еще по встречам в Москве, когда он выступал на торжественном заседании, посвященном столетию со дня смерти Н. В. Гоголя.

Вместе с ним встретила нас и его жена Дина. Снимает Олдридж небольшую квартиру, обставленную скромно, но с большим вкусом. У Олдриджа двое детей — мальчик, которому еще нет года, и сын постарше. Супруги Олдридж готовились к отъезду во Францию, ближе к теплу: старший сын у них прихварывал. Олдридж вынес его из детской к нам на руках. Поездку эту неожиданно пришлось отложить — Олдридж попал вместе с женой и ребятишками в автомобильную аварию. Уже в конце моей лондонской жизни я видел его вторично, после того как ему было наложено на голову восемь швов.

В первую нашу встречу Олдридж много и горячо говорил: чувствовалось, что он глубоко о чем-то думает, что есть у него потребность поделиться своими размышлениями. Я спросил его, не работает ли он над новой книгой. Олдридж в ответ широко расправил грудь:

— Набираю воздух.

Я сказал, что его книги пользуются неизменным успехом у советских читателей. Вышло уже два издания «Дипломата» солидными тиражами, но в магазинах их нет — моментально распродали. В библиотеках на эту книгу очереди. Герой романа Мак-Грегор пользуется большими симпатиями у наших читателей.

Я спросил Олдриджа:

— А что сейчас делает Мак-Грегор?

Олдридж улыбнулся:

— Я оставил Мак-Грегора, когда он возвращался в Персию. Что он делал три года назад, я бы мог сказать, но что сейчас — не знаю.

— А почему бы не списаться с ним? Все-таки он хороший человек, Мак-Грегор, — сказал я в шутку.

Олдридж вдруг стал серьезным.

— Да, конечно… Но вы знаете, я стараюсь здесь, в Англии, увидеть таких людей, как Мак-Грегор.

— И что же, удается?

— Да! В Англии тоже есть такие. — Олдридж назвал фамилию одного профессора, мужественного борца за мир. — А за Мак-Грегора можно быть спокойным. Однажды став на этот путь, он никогда не свернет с него. Он сделает все, что сможет сделать на этом пути.

Я сказал ему, что многим нравится в «Дипломате» описание военной Москвы — изумительно тонко подмечены бытовые подробности той поры. Я назвал, в частности, место в романе, где самолет, в котором летят лорд Эссекс и Мак-Грегор, делает вынужденную посадку…

Олдридж улыбнулся:

— Вас, вероятно, удивили эта девушка и советский солдат ночью в крестьянской избе? Тут, правда, есть некоторая писательская вольность. Дело в том, что в начале тысяча девятьсот сорок четвертого года мы с Диной — она была тогда египетской журналисткой — вместе с другими иностранными и советскими журналистами были на проводах Югославской дивизии на фронт. Дивизия стояла километрах в ста под Москвой. Был, кажется, февраль или начало марта. Много снега, морозно. Проводы затянулись. Только поздно вечером мы отправились в Москву. В дороге автобус испортился, мы зашли в крестьянскую избу погреться. Чинили автобус довольно долго… Все то, что описано в этой сцене в «Дипломате», мне довелось наблюдать в той избе. Видите, как полезны иногда для писателя неожиданные происшествия!

Олдридж жадно расспрашивал о том, что нового есть в советской литературе, о последних литературных дискуссиях, о литературных новинках.

— Передайте самые горячие приветы Леониду Леонову, это замечательный писатель. Два года назад он мне говорил при встрече в Москве о том, что работает над новым романом. Закончил ли он его?

Я сказал, что роман «Русский лес» закончен, напечатан в журнале «Знамя» и что Леонид Максимович готовит роман для отдельного издания.

— Как жаль, что я не имею возможности читать его в оригинале! Придется ожидать перевода на английский язык…

Я спросил Олдриджа, каким тиражом вышел его «Дипломат» в Англии.

— О, у нас очень маленькие тиражи… Несколько тысяч… Это очень немного, конечно.

— Какая же оплата прозы у вас?

— Гонорар за эту книгу, которую я писал три года, равен трехмесячному прожиточному минимуму, и, конечно, очень скромному…

Я был потрясен. Три года работы! Такая отличная книга — и такая оплата!

Олдридж снова улыбнулся.

— Не расстраивайтесь… В перерыве между большими книгами я еще пишу рассказы для журналов. Разумеется, делаю это не очень охотно… Вот сейчас написал три рассказа…

— О чем они?

— Два — об австралийском мальчике и один — об американском журналисте, побывавшем на Женевском совещании и многое увидевшем.

Долго мы сидели в этот вечер. Уже засыпал за окном Лондон. Дремал в клетке возле окна маленький зеленовато-голубой попугай… Мы попрощались, договорившись о будущей встрече.

Я шел в гостиницу и думал об Олдридже. Нельзя сказать, что книги его не издаются. Они издаются, но печатаются тиражами не более трех — пяти тысяч. К тому же книги Олдриджа и других прогрессивных писателей, как правило, недоступны для массового читателя. Не по вине писателя, конечно, книги стоят дорого.

В Англии существует широко разветвленная сеть так называемых аптек. Это магазины, в которых продают, наряду с лекарствами и парфюмерией, также и писчебумажные принадлежности, собачьи ошейники, фотопленки, мазь для обуви, рождественские открытки, дешевые украшения для женщин и т. п. В «аптеках» есть и книжные отделы, там в глазах рябит от комиксов и всяческой американской гангстерской литературы. Но здесь можно найти и хорошо изданные книги, «не опасные» для широкого читателя, с официальной точки зрения. Здесь вы можете купить, например, книги аристократического баловня, писателя Сомерсета Моэма.

О Моэме журналист Джек Истен в английском журнале «Иллюстрейтед» писал так:

«Кабалистический знак, который стал уже привычным на суперобложках пятидесяти миллионов экземпляров книг Сомерсета Моэма, бросился мне в глаза, когда я проходил через ворота его виллы; знак был вырезан на высоте в четыре фута, на чисто выбеленном столбе у входа. Здесь, в Сен-Жан-Кап-Ферра, веселом, малонаселенном уголке Французской Ривьеры, живет этот самый удачливый в мире писатель. Вилла, окруженная четырнадцатью акрами широко разросшегося сада, является домом родившегося в Париже англичанина, который в возрасте восьмидесяти лет все еще пишет книги, покупаемые нарасхват».

И дальше!

«Моэм, драматург, эссеист и автор рассказов, в то же время изучает мистические культуры. Он сам объясняет причину этого. «Мой отец, — говорит он, — был неутомимым путешественником и натолкнулся на этот знак в Марокко. Это было более ста лет тому назад. Он уверовал в этот знак, а позднее уверовал и я. Для чего этот знак служит? Он предохраняет от злого глаза».

Напрасно английский журналист, сообщающий о больших гонорарах Моэма, напускает туману, говоря, что Моэма охраняет «от злого глаза» начертанный на воротах его виллы кабалистический знак. У Моэма, похожего в вышитых шелковых штанах и шелковых туфлях на «почтенного мандарина», в числе гостей бывают, как свидетельствует тот же корреспондент, «короли и королевы, принцы и принцессы — герцог и герцогиня Виндзорские его частые гости, — бывают и промышленники…».

Таким образом, ясно, кто охраняет Моэма «от злого глаза». Для мистика Сомерсета Моэма, далекого от народной жизни, открыты все книжные магазины. Он находится под надежной защитой.

А писатели, пишущие правду жизни, заботящиеся о том, чтобы люди всех стран жили в мире и дружбе, вынуждены вести борьбу за существование. Один из вечеров я провел с группой английских писателей, которые рассказали мне, как трудно заработать себе на жизнь. Как противно ради заработка писать стишки для рекламы! Как трудно честному писателю поехать, к примеру, в Кению или на Золотой Берег и рассказать о виденном правду! Все равно не напечатают.

Однажды Айвор Монтегю поведал своим друзьям в Англии, что в доме отдыха советских писателей в Малеевке, под Москвой, он видел советских поэтов, купивших себе автомашины на гонорар, полученный за книги стихов. Ему не поверили. Что вы? Разве можно вообще существовать на гонорар за стихи? А уж тем более покупать автомашины… Выдумка, пропаганда!..

…Жизнь в Лондоне начинается ранним утром. Солнечный свет ударяет в открытое окно. Шумят напротив, в парке, зеленые деревья. Нескончаемый поток автомашин проносится по улице. По утрам на подоконник прилетают юркие воробьи. Я кормлю их хлебными крошками. Иногда прилетит солидный серый голубь, взмахнет тяжелыми крыльями и улетит. По утрам из гостиничного ресторана официантка приносит завтрак: два тоненьких поджаренных тоста, кусочек — очень тоненький — бекона с одним яйцом, розетку апельсинового джема и чашку кофе. Признаюсь, вначале нам это все казалось очень мало. Впереди был день ходьбы и путешествий по Лондону… Потом мы привыкли, так сказать, втянулись… Жена английского инженера, у которого я был в гостях, сказала мне:

— До войны мы питались лучше, сытнее. Во время войны были карточки, они держались долгое время и после войны. Мы привыкли к скромному рациону. А сейчас, видимо, питаемся так уже по выработавшейся привычке…

Я не спорил. Но были смешные разговоры на эту тему. Горничная, ежедневно приходившая по утрам убирать наши номера, увидев на столе у Бориса Агапова пустые тарелочки, спросила нас:

— Нравится вам наше питание? Вы ведь в России, говорят, голодаете?

Мы рассмеялись.

— Почему вы смеетесь? Об этом писали в наших газетах.

Мы ей сказали, что не все газеты, видимо, пишут правду о Советском Союзе.

Кажется, она нам не поверила.

Вообще горничная эта любила поговорить.

— Русские плохие, англичане хорошие, — говорила она мне.

— И русские хорошие, и англичане хорошие, — отвечал я ей.

Она недоверчиво качала головой.

Такие беседы происходили довольно часто.

Как-то на столе она увидела свежий номер «Огонька». Осторожно взяла в руки журнал, начала перелистывать, заинтересовалась, потом спросила, кивая на снимок, показывающий наших детей на спортплощадке:

— Это правда?

— Конечно, правда.

Однажды в номер пришел один из служащих гостиницы и принес мне отданный для глажения костюм. В номере у меня в это время находился переводчик. Пряча в карман чаевые, служащий спросил:

— Вы русский?

— Русский.

Он постоял, подумал, потом сказал:

— Я знаю русских. Они меня освободили в Дрездене из немецкого концлагеря.

Он поклонился и вышел из номера. Позже, много раз встречаясь со мной, он всегда приветливо улыбался.

…Такими были дни моего пребывания в Лондоне. Жизнь кипела на улицах этого огромного города. Газеты обсуждали в ту пору волновавшие всех события Женевского совещания. В палате общин дебатировался вопрос о повышении жалованья членам парламента с тысячи фунтов до тысячи пятисот. В печати спорили на тему о том, надо ли пускать геликоптер для пассажирского сообщения из аэропорта в центр Лондона…

Жизнь шла своим чередом.

1954