О том, что было в Мехико во время Олимпийских игр, мы уже писали. Писали тревожно, радостно, по-всякому, — в зависимости от того, как обстояли наши дела на спортивных площадках. Писали мы и о том, чем и как жила Мексика. Времени на различные зрелищные отвлечения у нас почти не оставалось. И тем не менее… Тем не менее что-то доносилось и к нам. Один из журналистов, приехавший в Мехико с группой наших борцов много раньше нас, сказал:

— Советую посмотреть американский фильм «Рожденные, чтобы исчезнуть».

— Хороший?

— Не то определение… Но посмотреть стоит…

— Действие происходит в Нью-Йорке?

— По-моему, на побережье Тихого океана.

— А что там?

— Что я вам буду объяснять… Посмотрите сами. Для этого случая нашлось и время. Определив по газете, в каком кинотеатре демонстрируется фильм, мы попросили нашего молодого друга мексиканца Хавейра Надера, студента, на время Олимпийских игр согласившегося поработать шофером на арендованной нами машине, доставить нас к кинотеатру. Хавейр уже посмотрел эту картину. Мы спросили его мнение. Он пожал плечами.

— Для нас это явление не характерно. У нас так не бывает… Но, к сожалению, в Мехико часто показывают такие американские фильмы… Слишком часто… Молодые люди их охотно смотрят.

— О чем фильм?

Хавейр снова пожал плечами.

— Убийства… Насилия…

Я подумал: еще одно «Ложе сатаны». Но это было далеко не то.

Сюжет фильма не сложен. Небольшой городок на побережье Тихого океана. Яркий солнечный день. Гуляют горожане. Среди них стайка юных девушек… Вдруг слышен мотоциклетный гром. На площади на мотоциклах появляется десяток обросших, всклокоченных парней, среди которых и юноши не первой молодости. Они нагло разглядывают девушек. Горожане жмутся к стенам. Боятся. Какой-то молодой человек не уступил бандитам дорогу. Его начинают избивать. На экране все происходит натурально. Кровь, плевки, развороченные скулы — во все возможности цветного кинематографа. Никто не вступается за избиваемого. Нет полиции. Ее нет на протяжении всего фильма. В лучшем случае она появляется уже после того, как преступление совершено. На горизонте возникает фигура моторизованного ковбоя. В обыкновенных джинсах. В простой клетчатой рубашке. В обыкновенном сомбреро. Он один, собственно, и становится противоборствующей силой, храбрецом-одиночкой.

А в это время по красивой дороге вдоль океана, тоже на мотоцикле, мчится само олицетворение красоты и непорочности — юная девушка, по жаркой погоде соответственно и одетая… Во всяком случае, одетая так, чтобы зажечь вожака банды… Дальше и начинаются главные события фильма. Девушка попадает в руки моторизованных бандитов. Ее привозят в их вертеп, где идет пьянка, насилие, бог знает что… Но ей все же удается обмануть бандитов и удрать. За ней гонятся… Ее почти настигают. Она стучит в закрытые двери домов, но двери не открываются… Люди боятся. Девушка снова в руках бандитов. Насилие на экране воспроизводится весьма натурально. Героиня в больнице… Бандиты насилуют других девушек… Одна из них сходит с ума… Дикий натурализм, зверство и садизм кадр за кадром возникают на экране… Нет нужды подробно воспроизводить весь сюжет картины. Герой-одиночка борется с бандитами, убивает главаря… Снова насилия. Кровь, разбитые лица, лужи крови, обнаженные тела девушек, побоища… Чего только нет! Безысходность. Все топчется: молодость, красота, сама жизнь… Люди появляются на свет для того, чтобы исчезнуть. Никакого проблеска… И все это среди красот южной природы, ярких цветов и синих далей! Жуть. Тьма!

Неужели так и в самом деле живет Америка? Та Америка, которая Соединенные Штаты? Или это все для устрашения? Для того, чтобы внушить юношам и девушкам мысль о том, что жизнь их не стоит ломаного гроша?! Но ведь это не только для самой Америки. Эти фильмы, как змеи, расползаются по всему миру. Они будят в человеке не только страх, но и звериные инстинкты. Мерзость!

Молча мы вышли из кинотеатра. Рядом с нами молча выходили мексиканские юноши и девушки. Те самые молодые люди, которые так темпераментно разговаривали возле театра до начала сеанса.

Несколько лет назад, в последний год жизни Николая Федоровича Погодина, уже в конце нашей поездки по Соединенным Штатам оказались мы с ним в Лос-Анджелесе. Погодин очень хотел посмотреть Голливуд, побеседовать с актерами и режиссерами. Были праздничные дни, и в Голливуд мы не смогли попасть. Но встреча с кинодеятелями все же состоялась в доме одного из кинорежиссеров. Хозяин и все, кто был тогда в том доме, дружески отнеслись к нам. Много расспрашивали о советском кинематографе, о знаменитых наших актерах, вспоминали Эйзенштейна, Григория Александрова, Александра Довженко, Любовь Орлову… Они знали лучшие наши фильмы. Николай Федорович был в хорошем настроении, отвечал на вопросы весело и остроумно. Я сидел рядом с печальной, еще не старой женщиной, говорившей на русском языке. Среди веселья и оживления, царивших в тот вечер, она выглядела странно.

— Мы живем в каком-то кошмарном сне, — говорила она. — Дети наши ни во что не верят, ни о какой морали не может быть и речи. В тринадцать — четырнадцать лет наши дочери уже знают все… Остановить мы их уже не можем. Тех, кто пытается как-то остановить все это, не слушают, на них смотрят, как на сумасшедших… И самое страшное, что вот эти люди, которые сидят вокруг нас, эти люди и делают все, чтобы все так было… Деньги, коммерция, бизнес — остальное не имеет значения… У меня дочь, ей семнадцать лет, мне страшно на нее смотреть… Что с ней будет? Что будет с нашим обществом?

Возвращаясь в отель, мы с Погодиным обменивались впечатлениями.

— Чудны́е люди, — говорил Погодин, — такие отзывчивые, гостеприимные, но удивительно странные… Реклама, успех, бизнес… Как будто ничего другого нет на свете… Нет, милый друг, скорее, скорее домой, к нашим спорам, но своим, без всего этого… Больные какие-то они…

Встречу на берегу Тихого океана в доме американского кинорежиссера я запомнил, а особенно надсадный разговор с неизвестной мне женщиной, как-то по-детски открывшей душу. С тех пор я не был в Соединенных Штатах. Теперь мне снова предстояло побывать в Нью-Йорке…