От Брюсселя до Нью-Йорка мы летели в полной темноте. Летели все время в ночь. Измученный многослойным недосыпом, дальней дорогой, невольно вспоминая более просторные места в нашем советском самолете, я проспал почти весь полет. На моих часах было еще московское время. На них значилось десять утра. В Нью-Йорке было два часа ночи. Откровенно говоря, думалось, что здесь, в аэропорту Кеннеди, можно будет отдохнуть от темноты и скученности. Но ожидания не оправдались. По темному аэродрому нас повели какими-то задними ходами в здание, через узкую дверь впустили в неприбранный, захламленный зал. Пустой, без кресел и диванов, с багажными стойками, на которых лежали кипы квитанций. У стены стоял запыленный американский флаг, сбоку которого висел пожелтевший портрет Джонсона. Как-то дико и странно было видеть все это в таком первоклассном аэропорту. Пренебрежение, то ли случайное, то ли продуманное, чувствовалось к транзитным пассажирам, проделавшим такой длинный путь. Человек двести самых разных национальностей тревожно предъявляли посадочные карты. Несколько уборщиков-негров и пуэрториканцев — сонными глазами смотрели на нас. Белых здесь не было. Белые ночью не работали. Работа по уборке помещения была не для них. Так мы протоптались часа полтора в душном, прокуренном, темном помещении. Потом появился молодой человек в форменной фуражке и объявил, что можно идти на посадку. Вдруг лицо его посветлело. Он увидел среди других космонавта Германа Титова, летевшего с женой по приглашению олимпийского комитета этим же самолетом в Мехико. Он подошел к Титову, вынул записную книжку, выхватив ручку и протянул их Титову:

— Автограф, мистер Титов! Титов расписался.

Нас заторопили. И снова темными коридорами, где плавал неживой запах, мы зашагали к самолету. Вдали угадывались огни спящего Нью-Йорка. Они тускло расплывались в ночной темноте. Было пустынно и до странности тихо на этом вечно гудящем аэродроме, которому дали имя Кеннеди. И вдруг перед моими глазами вспыхнули кадры из дикого фильма «Ложе сатаны», который мы смотрели каких-нибудь двенадцать часов назад во внешне благопристойном европейском городе Брюсселе, где по улицам и площадям в такой же темноте бродят солдаты и офицеры с нью-йоркской пропиской.