Мы сидели в рыбном ресторанчике «Грот», в столице штата Юта, Солт-Лейк-Сити, будучи гостями владельцев ресторана, супругов Вейтленман, поглощали креветок и крабов и вели глубокомысленные разговоры о преимуществе спиннинга перед обыкновенной удочкой и томатного сока перед шотландским виски. Последняя тема в безалкогольном штате Юта, основную массу жителей которого, как заверяли нас, составляют люди непьющие, вызвала особенно живое обсуждение. Хозяин ресторана Мильтон Вейтленман, еще молодой человек, но уже являющийся отцом шестерых детей, воспринял этот разговор как прямой намек.

— В ресторан можно приходить со своими напитками… Но по законам нашего штата продавать здесь мы не имеем права, — сказал он извиняющимся тоном.

Мы успокоили нашего радушного хозяина, сказав, что все мы, конечно же, предпочитаем томатный сок всем остальным напиткам в мире. И в этот момент произошло то, чего мы совершенно не ожидали. Вейтленман сказал:

— Господа, я прошу выделить из вашей среды человека, который сыграет в шахматы с чемпионом нашего штата.

Мы восприняли это как шутку.

— Что вы! Среди нас нет шахматистов!

— Это невозможно, господа! Вашего представителя уже ждет в клубе шахматная общественность города. Наверно, в этот момент уже расставляют фигуры на шахматной доске…

— Но мы не шахматисты!

— Господа, отменить игру уже нельзя! — В голосе Вейтленмана чувствовались и железная решительность, и нотки отчаяния: видимо, он дал клятвенное обещание доставить в клуб советского журналиста, играющего в шахматы.

Да, дорого обходились нам невинные креветки и томатный сок! Положение становилось критическим. Мы, словно впервые, рассматривали друг друга: кто из нас более походил на шахматиста? И вдруг взоры всех остановились на Николае Грибачеве. Он сидел, повязанный белоснежной салфеткой, в центре которой был нарисован большой красный краб.

— Николай, придется тебе… — нерешительно произнес Полевой.

Грибачев побледнел:

— Что вы, ребята?!

— Придется тебе, больше некому! — повторил уже твердо Полевой.

Видимо, Грибачев понял, что амнистии не будет.

— Хорошо, — сказал он, — я готов, но один не пойду…

— В шахматах секунданты не обязательны, — сказал кто-то.

— Один не пойду!

Полевой окинул взором всех нас:

— Кто?

Мы малодушно молчали.

— Хорошо, — сказал Полевой, — я сам поеду с Грибачевым.

Все облегченно вздохнули и шумно заговорили:

— Если будешь играть белыми, ходи от короля.

— Постарайся больше часа над ходом не думать: нам завтра рано вылетать, можешь опоздать к самолету.

— Ходи «е-два»…

— Ладно, ладно, — мрачно отвечал Грибачев, — «едва» я могу и сам ходить, без ваших советов.

Тут мы расстались. Грибачева с Полевым увезла голубая машина. Мы сели в другую и отправились в дом известного в штате Юта адвоката Роллингса, очень богатого человека, одного из руководителей демократической партии штата.

Мистер Роллингс встретил нас очень радушно. Он показывал свой новый, отлично сделанный дом. Водил из комнаты в комнату, демонстрируя мебель, отделку стен, все коммунальные службы. Кстати, американцы удивительно любят показывать свое жилье. Стоит переступить порог дома, как тебя потащат в кухню, ванную, не преминут показать и уборную. Все это делается без особого бахвальства, но со странной гордостью людей, для которых колер обивки мебели в гостиной представляет больший интерес, чем иногда полотна Рембрандта, а новая конструкция гаража может затмить архитектуру Лувра. Мы немало пересмотрели таких квартир за время нашей поездки по Америке. Многое в бытовом устройстве домов интересно, но иногда появлялось чувство, что находимся мы не в обжитой квартире, а в витрине мебельного магазина, где со стульев и сервантов только что снята цена. Но это, как говорится, дело вкуса.

В этот же вечер, осматривая дом мистера Роллингса, признаюсь, мы были мыслями где-то там, возле шахматной доски, за которой сидел выделенный нами «шахматист» Грибачев.

Мы думали о той тяжкой участи, которая выпала на долю нашего товарища. Мы не очень долго задержались в доме мистера Роллингса. Погода испортилась. Днем светило солнце и было тепло, а сейчас пошел мокрый тяжелый снег, засвистел ветер.

Возвращались мы в гостиницу с каким-то мрачным чувством. Кто-то в машине сказал:

— А вдруг он играл на десяти досках и все партии выиграл?

На шутку никто не отозвался. Мы нетерпеливо поднялись на второй этаж и робко постучались в номер Полевого.

— Войдите.

Вошли. Над букетом белых хризантем стоял Полевой и читал какую-то записку.

— Это там поднесли цветы?

— Нет, какие-то неизвестные люди прислали с пожеланиями счастливого пути.

— А как шахматы?

— Что шахматы?

— Ну, Николай как?

Полевой посмотрел на нас с удивлением.

— Выиграл, конечно, — сказал он так, как будто иного результата и не могло быть, — Пойдите поздравьте его.

Толпой мы ввалились в комнату Грибачева и застали нашего друга еще достаточно бледным.

— Не знаю, как это произошло, но мы оба дрожали, передвигая фигуры, а я едва произнес «мат королю», — говорил без улыбки Грибачев.

Мы вручили ему переходящий приз нашей делегации — маленькую черную мышку со штопором вместо хвоста; приз, который вручали время от времени друг другу по разным поводам: за лучший ответ на пресс-конференциях, за сочиненную в дороге песню или эпиграмму, а то и просто за остроумную шутку.

Утром на аэродроме, перед отлетом, мы посоветовали Грибачеву:

— Застрахуй свою жизнь, ты теперь представляешь особую ценность.

Грибачев, видимо, еще не отошел от вчерашнего шока. Он послушно подошел к автомату, кинул в него пятьдесят центов и застраховал свою жизнь.

Так мы покинули штат Юта, перелетели невысокие горы и опустились в небольшом, но единственном в своем роде городке Рено, расположенном в штате Невада, на гербе которого обозначен шалфей. Но не этим целебным растением, так известным всем, у кого когда-либо раздувало щеку флюсом, знаменит этот штат и, в частности, город Рено.

В Рено мы пересаживались из самолета в автобус и через перевалы Сьерра-Невады должны были к вечеру приехать в столицу Калифорнии — город Сакраменто.

Фрэнк Клукхон, представитель государственного департамента США, высокий, худощавый человек, бывший журналист, чувствующий юмор, видимо, решил преподнести нам несколько сюрпризов.

Остановка в Рено оказалась первым из них. На одном из рекламных плакатов прочли: «Рено — самый большой маленький город в мире». Чем же он был примечателен?

Еще на аэродроме мы обратили внимание на стоящие в ряд автоматы, возле которых топтались несколько человек, методически бросавших в узкие щели мелкие монеты и внимательно смотревших на то, как перекатываются они по стальным желобкам. Из этих автоматов не выскакивали ни сигареты, ни шоколадки, ни бутылочки кока-колы. Это были игральные автоматы — логическое завершение древней орлянки. Бывает, что брошенная монета толкнет другую, та — третью и на металлическое блюдечко с грохотом выскочит горсть монет. Твое дело — высыпать эту горсть в карман или снова, но уже с добавлением, прокидать ее в автомат.

Игральные автоматы — это, так сказать, визитная карточка города.

Как нам сказали, финансовый оборот города немалый. Круглые сутки здесь открыты игорные дома. На дверях каждого из них плакат: «Ставки больше 25 тысяч долларов запрещаются». Так и вертятся двадцать четыре часа в сутки диски рулеток, шелестят игральные карты, звенят под лопаточками серебряные доллары.

Почему же в этот довольно отдаленный город, воздух которого не обладает никакими целебными свойствами, город, вокруг которого нет никаких курортных озер, стекается столь большое количество любителей азартных игр? Ответ простой. Это единственный американский город, в котором, по конституции штата Невада, можно сравнительно быстро оборвать нити супружеской жизни. Прожил шесть недель в Рено, сообщил о своем желании расторгнуть брак — и без согласия другой стороны получай свидетельство. Вот и стекаются сюда со всей Америки люди по этой нужде. Люди, конечно, обеспеченные, обладающие солидным капиталом. И живут они в отелях по шесть недель, развлекаясь рулеткой и другими играми. Мы видели молодых женщин и разного возраста мужчин, фланирующих по пустынным улицам в полдень, когда автобус вез нас к центру города. Две блондинки стояли возле отеля. Сколько им еще осталось ждать?

Вдруг автобус резко остановился. Клукхон сказал:

— Господа, давайте посмотрим игорный дом в действии.

Мы сошли с автобуса. Из дверей заведения, не видя ничего, вышел какой-то человек в пестрой ковбойке, с мутными глазами и побрел вдоль улицы. Мы посмотрели ему вслед. Клукхон сказал:

— Не удивляйтесь — рядовое явление. Проигрался…

Вошли в полутемный зал. У стен много игральных автоматов. В центре зала столы. Возле них с бледными лицами сидят молодые женщины, держа наготове карты. Тускло поблескивают столбики долларов, Зеленеют расчерченные на секторы поля рулеток. Посетителей немного. Клукхон сказал:

— Испытайте счастье.

— Опять? — упавшим голосом спросил Грибачев.

— Ну, кто-нибудь другой…

На нас с любопытством смотрели крупье: откуда свалились эти русские? Клукхон ободряюще улыбался:

— Обычное явление… Попробуйте!

И мы попробовали. Нас провожали удивленными взглядами: все-таки странные эти русские!

…И вот автобус, мягко покачиваясь, минует один квартал, другой… Игральное княжество остается позади. Мы смеемся: ничего себе город! В автобусе рождается четверостишие:

Мелькают небольшие аккуратные ранчо, рассыпанные за городом. Наши спутники объясняют:

— А те, кому не по карману жить в отеле, снимают комнаты в этих ранчо и ждут шестинедельного срока. Владельцы ранчо сдают комнаты и одновременно занимаются скотоводством.

Действительно, по огороженным легкой деревянной оградой загонам бродили темно-рыжие бычки и пестрые коровы.

Дорога шла в гору. Чем дальше от Рено, тем однообразнее пейзаж. Бурые кусты на серо-коричневом фоне обрывов и склонов. Синеватые барьеры далеких гор. Поворот за поворотом — и вдруг на одном из них рекламный щит с надписью:

«Вирджиния-Сити — королева Комстока».

Все, что охватывает вокруг взгляд, — это остатки некогда большого города с населением в 30 тысяч человек. Почти на миллиард долларов золота и серебра дали его рудники, породив множество миллионеров. Копи Комстока были крупнейшим месторождением драгоценных металлов из когда-либо открытых на земле.

В зените своего развития, в семидесятых годах XIX века, Вирджиния славилась множеством прекрасных вещей: там было 4 банка, 20 прачечных, 50 галантерейных магазинов, 6 церквей, 5 пивоваренных заводов и 10 оптовых торговцев спиртными напитками, обслуживавших 110 трактиров. Поместья богачей росли вокруг города. Система водоснабжения, стоившая 3,5 миллиона долларов, действует до сих пор. Посещайте десятки здешних исторических мест, сохранившихся в том же виде, как в старинные семидесятые годы. Во всех магазинах здесь продается также газета «Территориал энтерпрайз» в пакетах с марками, готовых для отправки друзьям».

«Территориал энтерпрайз»? Знакомое название. Начинаем вспоминать… Автобус мчится все дальше. Еще одно объявление «Посетите музей Марка Твена. В этом музее есть стол, за которым он писал…»

Теперь все ясно. Это и есть второй сюрприз Фрэнка Клукхона. Мы едем в Сакраменто через Вирджиния-Сити, город, в котором в начале шестидесятых годов прошлого века в газете «Территориал энтерпрайз» работал в качестве репортера, а затем замещал редактора Сэмюэль Клеменс, именно здесь избравший себе псевдоним «Марк Твен». Это был действительно сюрприз. Мы благодарим Клукхона.

Короткая, как фейерверк, история города полна драматических событий, известных нам по рассказам Марка Твена, по книгам других американских писателей, по многим американским кинофильмам. Может быть, в этих местах и родилась картина Чарли Чаплина «Золотая лихорадка»?

Золото в районе Вирджиния-Сити было впервые найдено в 1850 году одной из исследовательских партий, расположившейся на ночлег около реки Корзона. Несколько позднее золото обнаружили вблизи скалистых узких ущелий, называемых теперь Воротами дьявола. Весть о том, что в этих местах найдено золото, распространилась быстро. К золотому каньону потянулись искатели счастья. Многие, потерпев неудачу в Калифорнии, спешили на новую, комстокскую жилу, прозванную Королевой.

В 1859 году около Шестимильного каньона обнаружили серебро. Началась серебряная горячка. Десятки тысяч человек в палатках и хижинах расположились в этом районе. Было размечено четырнадцать тысяч земельных участков. Началось строительство города. В 1863 году в Вирджиния-Сити было уже пятнадцать тысяч жителей. Какие только имена не вписаны в короткую драматическую историю города! Мы прочли их в рекламной пестрой книжечке: «…Хладнокровный и внимательный Вильям Шарон, первый хозяин жилы; Джон Маккей, ставший затем вождем Большой Четверки; Эмми Оррум, вышедшая замуж за Санди Боуэрса и ставшая королевой Комстока; Джули Буллет, святая рудокопов и самая знаменитая куртизанка, убийство и похороны которой, а затем суд и повешение Джина Миллиана явились знаменательными в истории города; Виллиам Райт, известный как Дан де Квилл, откровенные и правдивые рассказы о рудокопах которого создали этому району мировую известность; его молодой ученик Сэмюэль Клеменс, ставший вскоре известным как Марк Твен».

Вот он, оказывается, каким был этот город, в котором молодой Марк Твен начинал свою писательскую карьеру.

Город пережил два больших пожара. Во время одного из них, в 1869 году, в шахтах погибло много рудокопов. Но город продолжал жить. Работали рестораны «Ведро крови», «Дельта» и «Медный рельс». Гремел бар «Золотой лист», а на театральных подмостках шли собачьи бои и ставились шекспировские трагедии. В октябре 1875 года в северной части города случился второй большой пожар. Дул сильный ветер. Рвы вокруг зданий не могли остановить пламя. Наконец пожар утих.

Но золотая жила Комстока действовала еще несколько лет. И вдруг иссякла…

На этом, собственно, и кончилась история комстокских рудников, давших за период около тридцати лет на один миллиард долларов золота и серебра, а сам город, как эпически сообщает справочник, «вступил в фазу увядания».

— Я хочу вас познакомить с моим другом Люшесом Биби, нынешним редактором и издателем газеты «Территориал энтерпрайз», — сказал Клукхон, когда мы сошли с автобуса, остановившегося на Кристальной улице, напротив двухэтажного кирпичного здания газеты, в котором расположен музей Марка Твена.

Пустынно было в городе. Яркие вывески салунов, носивших те же названия, что и в период бешеного расцвета, как-то контрастировали с тишиной, которую лишь изредка прерывал шум проскочившего мимо автомобиля. Около магазинов стояли не очень искусно сделанные из дерева рекламные фигуры индейцев. В окнах красовались дешевые и дорогие сувениры. Целая отрасль промышленности работала на туристов, заполняющих в летние месяцы старые гостиницы Вирджиния-Сити. На небольшой площади возле «Территориал энтерпрайз» стояло несколько открытых колясок, напоминающих музейные экспонаты старого города золотоискателей.

Мы смотрели на широкий балкон, подпертый снизу четырьмя прямоугольными колоннами. Показалось, что вот сейчас откроется дверь и на балкон выйдет Марк Твен посмотреть, что происходит в городе. Но Марк Твен не вышел. Из темной двери нижнего этажа появился высокий человек в широком черном сомбреро. Левой рукой он держал за ошейник рыжевато-белого сенбернара. Этот человек и был Люшес Биби, бывший нью-йоркский репортер, специализировавшийся на описаниях ночной жизни Нью-Йорка. Позже он выпустил об этом книгу, сколотил некоторую сумму денег и вместе с сыном одного миллионера купил газету «Территориал энтерпрайз». Вместе они занялись коммерческой деятельностью, реставрируя различные заведения города по выкройкам прошлого века.

Люшес Биби подошел к нам. Мы поздоровались.

— Это те самые русские парни, — сказал Клукхон, — о которых я тебе говорил по телефону.

Люшес Биби пригласил нас в музей:

— Вам, вероятно, будет интересно…

— Еще бы!

Кто-то из нас спросил, как зовут сенбернара.

— Господин Тибо, — ответил Биби.

Мы направились в музей. Господин Тибо шел за нами, тяжело переваливаясь с лапы на лапу. Собака была внушительная.

Типография, редакция и музей помещаются в подвале. Вот и стол Марка Твена. На нем лежат толстые пожелтевшие справочные книги.

Указывая на кресло, Биби сказал:

— Его кресло. Здесь, вы знаете, он всегда писал любопытные, смешные истории… Известен ли он у вас?

Мы заулыбались. Виктор Полторацкий несколько торжественно ответил:

— Могу вам сообщить, дорогой мистер Биби, что сочинения Марка Твена изданы в Советском Союзе тиражом в восемь миллионов экземпляров, и это только художественные издания… Вот так…

— Восемь миллионов?!

Биби недоверчиво посмотрел на нас: не опровергнет ли кто версию Полторацкого? Но опровержения не последовало.

— Да-а! — сказал Биби.

— А сколько издано в Америке?

— Право, не могу сказать… Но много, очень много… А вот это наборные кассы. А вот это печатная машина, — перевел разговор Биби.

Все здесь было интересно для нас — и сама история города, и пейзаж, и старенькие каменные и деревянные домики, и, наконец, этот дом Марка Твена. Забыты все «святые и куртизанки рудокопов», все предприимчивые головорезы, когда-то составившие состояния на добыче золота и серебра, а имя молодого в ту пору репортера Сэмюэля Клеменса — Марка Твена — выбилось из типографского подвала и стало собственностью не только маленького музейного городка, затерянного в предгорьях Сьерра-Невады, но и достоянием всего человечества.

Мы стояли около старой наборной кассы и с какой-то особенной ясностью вспомнили слова Марка Твена, сказанные им в 1905 году: «Мои симпатии, разумеется, на стороне русской революции». Да, конечно, разумеется, ибо Марку Твену принадлежат такие простые и такие современные слова: «Мир, счастье, братство людей — вот что нужно нам на этом свете».

Мы понимали, что стоящий перед нами полный, высокий человек с усталыми, как нам показалось, не от трудов праведных глазами, картинно одетый в полуковбойский костюм, с широким черным сомбреро в руках не столько продолжал литературное дело Марка Твена, сколько делал свой бизнес, и скорей всего делал бизнес. И все же то, что он сохранял дом, напоминающий о замечательном американском писателе, наполняло наши сердца благодарным чувством к этому человеку.

Люшес Биби взял со стола несколько экземпляров только что отпечатанной газеты «Территориал энтерпрайз».

— Возьмите на память о посещении дома Марка Твена.

Не очень большая газета, в заголовке которой стоял портрет Марка Твена, издается, видимо, на потребу скучающим туристам и заполнена различными анекдотами, юмористическими происшествиями и рекламными объявлениями вроде такого: «Попробуйте любимую водку Генри Клея «Олд кроу», теперь более мягкую, по пониженной цене. Век назад прославленные американцы находили удовольствие в «Олд кроу». Сегодня «лучшая из водочных марок» доступна всем. Более легкая, мягкая, дешевая. Восьмидесятишестиградусного разлива, как дополнение к исторической стоградусной». Среди объявлений можно встретить и текст «исторической справки» об уровне типографского дела газеты «Энтерпрайз»: «В том году, когда зарисовка Марка Твена впервые появилась на ее страницах, «Энтерпрайз» купила за границей самую первую, с паровым двигателем, печатную машину, до того невиданную в Неваде. Появление первой такой машины сопровождалось некоторым беспорядком. Чтобы отметить новшество, в печатных цехах откупорили бутылки, и это, в соединении с плохим знакомством с машиной, надолго задержало выход газеты».

Мы вышли на улицу. Люшес Биби предложил нам попробовать «более мягкую», восьмидесятишестиградусного разлива, водку Генри Клея.

— О нет! У нас еще впереди большая дорога до Сакраменто!

— Ну, шампанского?

Мы зашли в один из салунов — старый ресторанчик, где стояла мебель девятнадцатого века, висели хрустальные, позолоченные люстры и на стенах было развешано немало старых картин вперемежку с пожелтевшими афишами. Только стойка бара была абсолютно современна, с полным набором напитков, доставленных сюда почти из всех стран мира.

Прощаясь, мы попросили Люшеса Биби сообщить читателям о том, что в Вирджиния-Сити приезжали советские журналисты.

— Хорошо, — сказал издатель «Территориал энтерпрайз».

Он выполнил свое обещание. Уже в Вашингтоне мы получили газету, в которой сообщалось о нашем приезде в Вирджиния-Сити и о том, что в Советском Союзе сочинения Марка Твена изданы тиражом в восемь миллионов экземпляров.

В последний раз мы посмотрели на красный двухэтажный домик, на балкон, возле перил которого некогда стоял Марк Твен. Автобус тронулся… И уже скоро скрылись из глаз небольшие домики Вирджиния-Сити. Дорога шла в гору.

Снова замелькали серо-бурые склоны, поросшие кустарниками. Но вот справа мелькнул заброшенный, но оставленный в неприкосновенности прииск. За ним другой, третий… Желтая глина. Полусгнившие бревна.

Короткая остановка в маленькой столице штата Невада — городе Карсон-Сити. Завтрак в ресторане «Самородок», в витрине которого, подсвеченные электрическим светом, лежат «золотые слитки», а на потолке висит люстра, сделанная в форме паровозного колеса. Это тоже дань истории, память о первой железной дороге, проложенной в Неваде. На столах стоят красные, зеленые, синие парафиновые свечи. Они зажигаются по вечерам. Все для туристов! Кончилась комстокская жила, но потомки старых завоевателей Сьерра-Невады вывели эту жилу на поверхность, приспособили к середине двадцатого века и продолжают старательно разрабатывать ее.

За Карсон-Сити начинаются высокие сосновые леса. Они обступают крутую горную дорогу. На высоте семи тысяч футов засинело окаймленное темно-зеленой рамой озеро Тахо. Яркое солнце серебрило его воды.

От озера Тахо дорога пошла вниз. Слева от нас ревела на камнях река. На стыке штатов Невада и Калифорния, возле небольшого домика, автобус остановился. Проверяют, не везем ли мы в фруктовый штат Калифорнию каких-либо злокачественных жучков. Это, так сказать, санитарный кордон местного значения.

Автобус катится узкой долиной Сакраменто, мимо садов и маленьких шумных городков, подступающих к самой дороге. Рухнуло где-то за лесом пылающее солнце, и уже совсем в темноте мы въезжали в сверкающий огнями Сакраменто.

В отеле «Сенатор» нас обступили репортеры. Какие только вопросы они не задают нам!

— Любят ли в Советском Союзе азартные игры?

— Есть ли у вас игорные дома?

— Читали ли вы рассказ Марка Твена «Прыгающая лягушка»?

— Знают ли в России Марка Твена?

Щелкают фотоаппараты, вспыхивают лампочки. Мы отвечаем на вопросы. А потом сами спрашиваем шутя:

— Скажите, а у вас здесь нет боя быков?

Журналисты озадачены:

— Нет, конечно… А что такое?

Мы оглядываем друг друга:

— Просто нам трудно было бы выделить из нашей среды еще и тореадора.