Мы ехали тихоокеанским экспрессом. Уже одно название поезда, похожего на оранжевую змею, холодило наши сердца в предчувствии удовольствия от созерцания всех картин, которые должны были промелькнуть перед нами в больших окнах, похожих на увеличенные экраны телевизоров.

В вагоне было хорошо и просто. В два ряда вдоль окон стояли вертящиеся, как в парикмахерских, кресла. Мы шумно усаживались, забрасывали плащи на полки, разворачивали утренние газеты — словом, делали все то, что делают пассажиры во всех странах, вне зависимости от их имущественного ценза и вероисповедания.

И вдруг наше внимание привлекла темная фотография на первой странице газеты «Сан-Франциско кроникл». На ней виднелись обломки разбитого самолета, несколько трупов, лежащих на земле…

Через всю первую страницу было протянуто три заголовка:

«Нина Уоррен бежала с возлюбленным в Лас-Вегас».

«44 погибли при падении самолета».

«Сообщение о слиянии крупных местных банков».

Второй заголовок сообщал о действительно трагическом событии. Первого ноября разбился самолет ДС-68, принадлежавший компании «Юнайтед эр лайнз». Погибло сорок четыре человека.

Газета сообщала о том, что это вторая катастрофа за последний месяц с самолетами данной компании. Шестого октября самолет ДС-4 врезался в пик Медисин Бау близ Ларами. Тогда погибло шестьдесят шесть пассажиров.

На этот раз самолет взорвался в воздухе. Случилось все это в районе Лонгмонта (штат Колорадо).

Несколько дней назад мы пролетали по этому маршруту. Сейчас со страницы газеты на нас смотрели лица двух стюардесс, погибших при взрыве самолета. Трудна жизнь американских стюардесс. По условиям авиакомпаний, дабы не испортить талию, они не имеют права выходить замуж. Стюардессы — обычно симпатичные, миловидные (других не берут) девушки. Во время наших полетов по Америке они всегда живо интересовались нами. Многие из них поведали свои совсем невеселые судьбы. Из этих рассказов мы узнали, что улыбаться им приходится часто и тогда, когда на душе невесело. Нелегкий и опасный их труд не так уж хорошо оплачивается. В маленьких городках Америки рассеяны их беспомощные матери, младшие сестренки и братья, на жизнь которым и на ученье они вынуждены зарабатывать, лишая себя семейного очага.

Уже значительно позже мы узнали о том, что самолет над Колорадо взорвался не по какой-либо технической причине, а потому, что некий сынок, желая получить поскорее наследство в сто пятьдесят тысяч долларов от задержавшейся на этом свете мамаши, положил ей в чемодан бомбу замедленного действия, застраховал маму еще на тридцать семь с половиной тысяч долларов и остался в аэропорту в ожидании сообщения о гибели самолета. Судя по информации в газете, он такого сообщения дождался…

Мы молча рассматривали снимок. А за окнами уже мелькали пригороды Сан-Франциско. Железнодорожные склады. Закопченные дома. Здания фабрик и заводов, на цинковых крышах которых туманно поблескивало солнце.

Поезд шел быстро. Скоро промышленные пейзажи стали уступать место сельским. Замелькали фруктовые сады, питомники с юными деревцами, участки с бодыльями кукурузы, огороды с высокими кустиками капусты и маленькими багровыми шариками помидоров. Обращала на себя внимание в садах и в огородах тщательная обработка почвы; казалось, что пылесосом с земли было собрано все лишнее, остались только деревья, овощи, фрукты, деревянные ящики у обочин дорог и похожие на игрушечные тракторы с людьми в синих комбинезонах.

К нам подошел сопровождавший нас Фрэнк Клукхон.

— Господа, — сказал он, — я должен сообщить вам не очень приятное известие.

Насторожившись, мы вспомнили бессмертного «Ревизора».

В каких только странах не начинаются этими словами различные комедийные, а порой и драматические события! Но меньше всего мы рассчитывали их услышать здесь, в тихоокеанском экспрессе, ползущем, как огромный оранжевый удав, меж бурых выжженных гор, по склонам которых в причудливо разбитых на участки загонах пасся низкорослый калифорнийский скот.

— Дело в том, что в Голливуде вас не хотят видеть.

— Это почему же?

— Не знаю, господа, но, по всей вероятности, вы чем-то испортили перед Голливудом свою репутацию.

Это было открытие. Жили мы, жили, почти все из нас на пятый десяток повернули, что-то делали, что-то писали, о Голливуде не помышляли, а оказывается, что мы только тем и занимались, что портили свою репутацию перед Голливудом. Что это за зверь такой многоглазый, Голливуд, так зорко смотрящий за нашим поведением? Мы сказали Клукхону:

— Ей-богу, мы не виноваты.

— Не знаю, господа, меня просили сообщить вам об этом.

— Неужели мы, находясь в Лос-Анджелесе, так и не повидаем Голливуд? Нам бы хотелось все же рассказать объективно нашим читателям, что такое Голливуд. Мы просим вас, Фрэнк, сделать все в этом направлении.

— Я буду стараться, господа. Но должен откровенно предупредить: все будет зависеть от вас…

— Как это от нас?

— Ну, от вашего поведения…

Вот это здорово! Мы-то думали, что мы что ни на есть самые паиньки из паинек: о расовой дискриминации не расспрашиваем, количеством безработных не интересуемся, пьяных и плохо одетых не фотографируем.

— Вот так, господа, — подвел итог Клукхон и отправился в конец вагона на свое место, оставив нас в полном недоумении.

А поезд все мчался. На коротких остановках пассажиры выходили из вагонов, лениво рассматривая рабочих в клетчатых ковбойках, из резиновых шлангов пополнявших водные ресурсы экспресса. На одной из станций нам сказали:

— Вчера в этом городе было землетрясение.

— Большое?

— Нет, не очень, но все же… Слышно было, как дребезжали зубные щетки в стаканах.

Не знаю, во сколько баллов оценят сейсмологи дребезжание зубных щеток в стаканах, но нам захотелось, чтобы поезд скорей отправился со станции.

В вагоне попалась в руки газета с такой информацией: «Предстоит большое землетрясение в центре штата! Сейсмологическая станция предсказывает, что в районе Санта-Мария может иметь место геологический сброс. Однако сейсмолог не может предсказать, произойдет ли это через десять или через сто лет».

Мы представили себе лица жителей этого района и их благодарные слова в адрес специалиста-сейсмолога, сообщившего столь точные сведения об ожидаемом землетрясении.

И снова поезд мчался, иногда изгибаясь в три витка, обходя высокие холмы и пригорки. А мы молча сидели в вагоне, и каждый из нас, по всей вероятности, перебирал в памяти свои проступки перед Голливудом.

У меня на коленях лежал журнал «Лук». Журнал считается в Соединенных Штатах солидным. В порядке подготовки встречи с Голливудом я штудировал одну из статей, обильно снабженную фотографиями. Название статьи привлекало внимание: «Кларк Гейбл, полная история его необычной, сказочной жизни». Статья была щедро иллюстрирована снимками пяти его жен. Женитьбы и разводы Гейбла были канвой этого обычного для американской печати произведения. Попутно читатель получал сведения о том, что Гейбл в одной из будущих картин будет «единственным мужчиной среди толстых женщин», и о том, что в общенациональном опросе среди женщин он был призван самым популярным актером-мужчиной в 1955 году, и о том, что «в картотеке студии он все еще остается номером первым по сексуальной притягательности», и о том, что жена одного издателя, мать ученика колледжа, во время разговора с Гейблом «содрогалась всем телом».

Много полезных сведений можно было почерпнуть из статьи. Вилла, в которой он жил, «была окружена оградой со всякого рода электрической сигнализацией от воров».

Над одним из разделов статьи стоял подзаголовок: «Женщины умоляли парикмахера отдать им волосы от знаменитых усов Гейбла».

Знаменитые усы Гейбла меня доконали, я отложил журнал и задумался: в чем же я все-таки лично виноват перед Голливудом?

Статей о Голливуде никогда не писал, о киноактерах плохо не говорил. Может, виноват в том, что смотрел голливудские фильмы? Это было, признаюсь. Могу также признаться, что большинство из них мне не понравилось. Да и как могут понравиться фильмы вроде картины «Ночь охотника», которую нам довелось посмотреть еще на пароходе «Иль де Франс», во время нашего шестидневного пути по Атлантическому океану от берегов Франции к Нью-Йорку! На протяжении всей картины маньяк-убийца гоняется за двумя ребятишками дошкольного возраста с единственной целью — завладеть тысячей долларов, зашитых в тряпичную куклу. Дети таскают с собой куклу, маньяк преследует их.

Картину мы смотрели во время сильного шторма. Пароход качало, было муторно, но от того, что демонстрировалось на экране, было еще хуже.

Виноват, резко отрицательно отношусь к этой картине.

Там же, на пароходе, смотрели фильм «Люси Галант» — историю одной предприимчивой бабенки, открывшей в Техасе, в новом районе, где началась «нефтяная лихорадка», дамский магазин. В этой картине все по щучьему велению. Денег нет — находятся, трудности немедленно преодолеваются.

Виноват, смеялся, но не оттого, что уж очень она комедийна, а оттого, что уж очень она глупа…

Или еще фильм — «Часы отчаяния», история о том, как в дом честного, добропорядочного американского чиновника забралась шайка гангстеров, спасающихся от полиции; о том, как шайка терроризировала милую семью и как наконец благодаря ажурной работе полиции все преступники были обезврежены.

Виноват, не поверил. Вспомнил беспомощные действия полиции в городе Кливленде, в штате Огайо, когда банда хулиганов устроила возле нашей гостиницы «демонстрацию», рвала дверцы автомобилей и совала кулаки в открытые окна машины… Одно из двух — или фильм лакировал действительность, или полиция в Кливленде была не типичной для Америки.

Но неужели же не было хороших, настоящих фильмов? Были. Честное слово, были. Два года назад в Осло я видел картину «Отсюда в вечность» — фильм об американских солдатах и офицерах накануне нападения Японии на Пирл-Харбор. Остросюжетный, правдивый, с отличной игрой актеров фильм.

Виноват, понравился. Находясь в Америке, я даже сказал одному из кинобизнесменов:

— Если так случится, что мы договоримся об обменных кинофестивалях, хорошо бы именно этот фильм показать в Советском Союзе.

К моему удивлению, я получил ответ:

— Нет, знаете, этот фильм мы к вам не повезли бы.

— Почему?

— Он неправильно показывает американскую армию.

— Но ведь по всей Европе картина шла?!

— Ну, знаете, Европа… — Мой собеседник пренебрежительно махнул рукой.

…На каком-то из поворотов в окнах вагона вдруг возник Тихий океан. На песок катились широкие белые гребни волн. Они шли ярус за ярусом, сшибаясь на берегу и протягивая вперед серые клешни. Океан дальше, за волнами, был бледно-зеленого цвета. Казалось, что яркое солнце, бившее в окна вагона, обесцветило его, вытравило привычный для глаза густой зеленый колер. Ближе к железнодорожной насыпи по мокрому песку ходили вразвалку какие-то неизвестные нам птицы. От их тяжелой походки на песке оставались цепочки следов. Птицы не обращали внимания на экспресс.

Скоро слева от насыпи, сверкающий под солнцем, промелькнул нефтеперегонный завод. Вокруг него, похожие на серых ишачков, кивали головами железные роботы — они из земли сосали нефть. Вскоре ишачки передвинулись совсем близко к океану, а через несколько километров вошли в кипящий прибой и совали свои металлические морды в воду.

Промелькнуло несколько особняков, окруженных тропической растительностью — пальмы с пышными метелками на вершинах. Нам не сиделось на месте. И хотя настроение было не на высоком градусе — все из-за Голливуда! — привычка вполголоса мурлыкать в пути песни взяла верх. Мы запели:

Дремавший в своем кресле Николай Грибачев протер глаза, взглянул на серые могучие океанские валы и почти автоматически продолжал:

— Это годится, — сказал Виктор Полторацкий, выделявшийся среди нас большой любовью к песням и почти полным отсутствием слуха. — Я продолжу, у меня есть оригинальные строчки:

Полторацкий вдруг замолчал.

— Понимаете, антураж не тот, — сказал он извиняющимся голосом.

снова закончил Грибачев, отличавшийся талантом в каждом пейзаже видеть его социальную сущность.

— И это годится, — одобрил Полторацкий. — Продолжим.

После некоторых творческих усилий на свет появилась еще одна строфа:

— Хватит вам зубоскалить! — прервал наши творческие муки Борис Полевой. — Как вы можете так легкомысленно себя вести после того, что сказал Клукхон?!

Мы замолчали. В самом деле — своим пением мы могли окончательно испортить себе репутацию.

— Не робейте, ребята, у меня есть план, — видя наши вновь погрустневшие физиономии, сказал Полевой.

— Какие уж тут планы…

— Есть, есть! — Полевой хитро улыбнулся.

— Откройся нам, Борис, — попросил Полторацкий.

— В свое время!

…И вот это «свое время» наступило.

Мы стояли в фойе гостиницы «Амбассадор», окруженные лос-анджелесскими репортерами. Они засыпали нас вопросами:

— Ваши впечатления об американских женщинах?

— Не обеспокоены ли ваши жены, что вы отправились в путешествие без них?

— Ходят ли в России женщины на улице в штанах?

— Не похудели ли вы в Америке?

— Что вы предполагаете посмотреть в Лос-Анджелесе?

На этот вопрос отвечал Полевой:

— Мы мало видели за последнее время американских фильмов. Не встречались с американскими киноактерами и сценаристами. Рассчитываем повстречаться с ними. Нам хочется написать о Голливуде, об американской кинопромышленности, о фильмах Голливуда. В Москве часто устраиваются кинофестивали самых разных стран мира. Сейчас проходит фестиваль французских фильмов. Мы бы хотели видеть и кинофестивали американских фильмов.

Репортеры заполняли страницы больших блокнотов.

— Извините, — закончил Полевой, — мы целый день ехали, устали, нам бы хотелось отдохнуть.

— О да! Да! У нас больше вопросов нет, — заговорили лос-анджелесские журналисты, дружески пожимая наши руки.

Мы отправились на отдых.

Трудно сказать, что произошло в эту темную южно-калифорнийскую ночь. То ли Фрэнк Клукхон поработал «в направлении», о котором мы его просили, то ли голливудские деятели пересмотрели в связи с заявлением Полевого свои решения, то ли этих решений вообще не существовало, а просто нас снова захотели «попугать чуток», — не знаю, что произошло. Утром мы сидели в кафе. Вдруг вошел гладко выбритый Клукхон.

— Господа, мы опаздываем.

— Куда?

— Как куда? В Голливуд.

— В Голливуд?!

— Конечно. Вы же хотели его посмотреть! Едем!

И мы поехали. Разделившись на три группы, мы помчались в машинах по широким улицам Лос-Анджелеса. Нам с Борисом Изаковым выпало посетить студию «Юниверсул» — одну из крупнейших в Голливуде. Сопровождал нас переводчик госдепартамента США Андрей Федорович Чихачев, почему-то именуемый его американскими спутниками Эндрью Черчев. Возраст у него был уже солидный, что-то около шестидесяти лет. Но был он молодоженом, только недавно соединившим свою жизнь с молодой голландкой. Как-то мы его спросили:

— Есть ли у вас дети?

— Еще нет, — ответил он с надеждой в голосе.

Видимо, жилось ему не очень сладко. В глазах его мы часто видели испуганное выражение. В нашем стремительном путешествии он уставал больше других и использовал-любую возможность подремать в дороге.

Над Лос-Анджелесом висел туман, просвеченный жарким солнцем. Было душно. Открыли в машине окна. Но сразу пришлось их закрыть — резало глаза.

— Это смог, — сказал Чихачев, — единственный в своем роде туман. Появился в Лос-Анджелесе после войны. Здесь большая концентрация промышленности, огромное количество автомашин. Туман исчезает только в ноябре, когда начинаются дожди. В ноябре все начинает зеленеть. Но лишь до весны, до мая. С июня начинается сушь, над городом снова виснет жестокий, выедающий глаза туман.

Мы проезжали восточную часть Голливуда. Слева возвышались многоэтажные дома с яркими вывесками на крышах. Справа, за забором, тянулись невысокие красно-желтые холмы. Среди холмов мы увидели скачущих на карих лошадях всадников в широких шляпах.

— Ковбои?!

— Где? — встрепенулся задремавший было Чихачев.

— Да вон же, справа!

— Ах, это… Голливудские холмы… Здесь снимаются ковбойские фильмы.

Меж холмов скакали лошади. За ними мчался автомобиль. Вдруг один из всадников рухнул с коня на землю.

— Убили, — зевнув, сказал Чихачев.

Машина подошла к железным воротам студии «Юниверсул». Администратор провел нас в небольшой кабинет и представил широколицему человеку в очках.

— Вильям Гордон, — назвался хозяин кабинета. Мы уже знали, что он один из руководителей фирмы. — Присаживайтесь.

Сели. Как говорят в таких случаях, воцарилось молчание. Гордон с недоверием рассматривал нас. Мы невольно улыбнулись. В ход пошла первая попавшаяся фраза:

— Вот приехали посмотреть вашу студию.

— Очень приятно, — сказал Гордон и замолчал.

Мы переглянулись с Изаковым.

— Какой-то странный туман у вас, — сказал я.

— Какой туман? — насторожился Гордон.

— Я имею в виду туман над городом. Без переносного смысла, — поторопился я объяснить свою фразу.

— Ах, смог! — уже без напряжения проговорил Гордон.

И мы снова надолго замолчали. Администратор смотрел на нас и на своего патрона насмешливыми глазами.

— Наши гости, вероятно, хотели бы посмотреть съемку? — обратился администратор к нам.

— Да, очень бы хотели.

— Пожалуйста, — с облегчением сказал Гордон и в первый раз улыбнулся.

На машине мы подкатили к большому, похожему на ангар зданию студии.

— Идет съемка. — Администратор заговорил шепотом: — Снимается картина «Кричи, невинный».

— О чем фильм?

Администратор, ставший нашим гидом, посмотрел на нас с удивлением.

— О чем? Сейчас вспомню. Ах, да… Одна мадам переехала автомобилем человека. Свалила это на другого… Его арестовали… Кажется, они друг друга любят…

— Кто?

— Я не могу запомнить все сорок картин, которые мы выпускаем в год.

Мы пошли туда, где тихо стрекотала кинокамера. На скамейке, под светом прожекторов, сидели два человека. Между ними шел напряженный разговор.

— Один — полицейский следователь, другой — обвиняемый, — шептал в ухо провожатый.

Я смотрел на «обвиняемого». Длинное, чуть усталое лицо. В душу заползало беспокойство. Где-то я видел этого человека? Стрекотала камера. Сцену переснимали несколько раз. И вдруг я вспомнил:

— Тарзан?!

— Один из четырнадцати, — подтвердил администратор.

Съемку прервали. Подошел режиссер Биберман. Подозвал актера. Нас познакомили.

— Вы у нас пользовались большим успехом, — сказали мы «Тарзану».

— Спасибо… Но теперь я забросил Тарзана и решил сниматься одетым. Надеюсь, что и одетый я тоже понравился бы вашим зрителям…

Вокруг засуетились фоторепортеры. Русские журналисты фотографируются с «Тарзаном»! Это же сенсация!

— Передайте привет в России от Тарзана, — сказал киноактер, прощаясь с нами.

К нам подошел внушительного вида полицейский. Я шутливо поднял руки вверх.

— Не бойтесь, господа, я не настоящий.

— Мы и настоящих не боимся.

— Я играю в этой картине. Зовут меня Будс Кокс. Дело в том, что я встречался с вашими парнями в сорок пятом году на Эльбе. У меня остались хорошие воспоминания. Я хотел пожать вам руку и сказать: это здорово, что вы здесь, у нас в Голливуде.

Кокс несколько раз с силой потряс наши руки. Съемка продолжалась.

— Хотите прокатиться за десять минут вокруг света? — спросил наш гид, когда мы выходили из студии.

— Есть такая возможность?

— У нас есть все возможности. Прошу. — Перед нами распахнулись дверцы открытого автомобиля. — Обратите внимание на марку машины — «крейслер». Во всех фильмах нашей фирмы все герои ездят только на автомашинах «крейслер».

— Но ведь в Америке много различных автомобильных марок.

— Компания «Крейслер» предоставляет нам бесплатно для всех картин свои машины. Это реклама. Им выгодно, и нам выгодно. Поехали, — сказал наш веселый провожатый шоферу.

Машина медленно покатила по обширной территории студии.

— Учтите, я буду говорить не останавливаясь. Сами понимаете, за десять минут обернуться вокруг света не так просто. У нас здесь есть основа для любой картины. Чего не хватает, доделываем с минимальными затратами. Пустующие декорации сдаем другим фирмам в аренду.

Мы рассматривали проплывающие мимо нас дома, дворцы, банки.

— Вы видите эту реку? Впрочем, реки вы не видите. Это обыкновенная лужа. В нее чуть прибавляется воды — к можете снимать несколько серий. Так снимался «Тарзан». Он был снят здесь. Привезли из Африки только несколько тонн лиан. А этот водопад? Не видите? Я тоже сейчас не вижу. Но здесь поблизости есть кнопки. Вы нажимаете на нужную вам — и Ниагарский водопад или любой, какой вам понадобится, перед вами. А этот пароход, стоящий на песке? Он с Миссисипи. Вас заинтересовали футбольные ворота? Ворота есть — поле не обязательно. А эти веточки? Конечно, джунгли. Здесь вчера мы закончили съемку картины «Пароход из Конго». У нас были и хорошие фильмы. Вот декорации картины «На Западе без перемен». Храним как память. Впрочем, память всегда нужно немного эксплуатировать. Мы этим занимаемся. Кое-что снимаем и на этой декорации. Вы хотите видеть Лондон? Пожалуйста. Вы бывали в Париже? Этот дом вам не напоминает район Лувра? Ну, а это, как вы уже, конечно, догадались, Рим. Вот старый феодальный замок, но не составит никакого труда превратить его и в персидский дворец… У вас не дрогнуло сердце? Странно! Это же русские сани! У вас есть и другие средства передвижения… Но мы в нашем представлении о вас пока находимся на этом уровне развития. А этот ишак, что жует зерно? Между нами говоря, золотое животное. Мы с ним сделали несколько серий картины «Говорящий мул». Если бы он на самом деле был говорящим, то содрал бы с нашей фирмы порядочный гонорар… А эти скалы? Конечно, искусственные. Раньше говорили: «Только бог умел создавать природу», — теперь это устарело… Вот мы уже в Мексике. А это старая Калифорния. А это — видите? — здание банковской конторы. Ее столько раз грабили, сколько не грабили ни один банк в мире. Вот старый Нью-Йорк, а это новый. Раз приехали в Нью-Йорк, дальше ехать некуда…

…Машина покинула безжизненные в этот час кварталы декораций. Но гид продолжал свой монолог:

— Налево уже не декорации. Вы видите коттеджи. Они настоящие. В период киносъемок кинозвезды живут здесь. Они работают без простоев. А вот и госпиталь. Мы снимаем немало ковбойских фильмов. Все на одну колодку. Снимаем их быстро, за две недели. Иногда актеры вместо коттеджа попадают в госпиталь — лошадь зашибет или машина переедет…

«Крейслер» остановился. Наш провожатый сказал:

— После такого напряженного путешествия неплохо позавтракать.

В ресторане нас уже ожидал Вильям Гордон. Он снова пытливо посмотрел на нас.

— Понравилось ли наше хозяйство?

— Очень рациональное хозяйство.

— Нам иначе нельзя. У нас кинематограф — промышленность. Десять голливудских фирм выпускают около четырехсот фильмов в год.

В столовой висел негромкий говорок. Не переодевшись, за столиками сидели ковбои, сыщики, жулики, полицейские. Бывший Тарзан ел бифштекс с кровью… Поблизости сидела стройная голубоглазая блондинка. Гордон сказал:

— Это «мисс Вселенная». Снимается в одном из наших фильмов. Очень скромная девушка. Самая красивая девушка мира прошлого сезона.

У «мисс Вселенной» тоже, видимо, был хороший аппетит — официант поставил перед ней бифштекс.

Вильям Гордон как-то потеплел. По нашей просьбе он рассказал о том, как организован процесс производства фильмов на их студии.

— Студия имеет постоянный состав сценаристов. Раньше их было несколько больше, теперь меньше. Меньше выпускаем картин. Вместо шестидесяти — семидесяти по нашей мощности делаем около сорока… Студия сама дает задание сценаристам — инсценировать ту или иную книгу или пьесу. Инсценировок у нас много. Разные сценаристы у нас на разной оплате. Все, конечно, зависит от того, кто автор сценария. Хемингуэю, например, мы заплатили очень много за право инсценировки его книги «Старик и море». Дорого заплатили. Но нам важно показать, что мы можем так платить. Конечно, для рекламы. Об этом мы широко сообщаем в прессе. — Гордон остановился и хитро посмотрел на нас. — При Голливуде находится около пятисот корреспондентов американских и заграничных газет и журналов. Вот они и пишут, рекламируют нас. Картину «Старик и море» очень трудно ставить. Не знаю, как мы справимся с ней… Но мы должны: Хемингуэй сейчас в моде.

— Не знаю, куда мы попадем после этой картины, в рай или ад, — вздохнул администратор. — Вы знаете, ад — это контора импресарио, когда картина не окупается, в рай — когда есть хорошая прибыль.

Нас интересовали взаимоотношения сценариста и режиссера.

— Какой срок проходит между созданием литературного и режиссерского сценария?

Гордон вежливо улыбнулся:

— Мы не строим дом на двух фундаментах. Сценарист и режиссер чаще всего работают вместе. Сейчас очень часто сценарист и режиссер — одно и то же лицо. Например, Джордж Ситор. Несколько лучших картин, выпущенных Голливудом, сделаны его руками. Вообще-то писатели-сценаристы имеют у нас решающий голос… Но, конечно, не всегда. Бывает, сценарист напишет эпизод, происходящий на нью-йоркском вокзале. У нас этой декорации нет. Строить заново — дорого. Мы предлагаем ему изменить место действия.

— Поверьте, от этого картины не теряют, а фирма выигрывает, — не удержался от реплики администратор.

— Но мы ограничиваем и режиссера. Определяем ему срок постановки. Если он затягивает срок съемки, ни за один лишний день ему не платим. Мы не очень торопим сценаристов, когда они пишут. — Гордон опять улыбнулся. — Впрочем, им самим писать долго невыгодно. Но когда сценарий готов, мы собираем всех руководителей отделов. Выслушиваем их требования о расходах по фильму. Утверждаем здесь же смету, устанавливаем точный график съемки. Как правило, перерасхода у нас не бывает, а если и бывает, то не больше пяти процентов.

Завтрак кончился.

— Может, у вас есть желание посмотреть наши музыкальные студии? — предложил Гордон.

— Но мы у вас уже отняли столько времени!

— Что вы! Для нас это удовольствие! — совсем искренне сказал Гордон.

Администратор подмигнул нам.

Мы зашли в зал, где выверялось качество звукозаписи картины «Бени Гудмен».

— Как раз картина Джорджа Ситора. Надеемся на нее, — доверительно прошептал Гордон.

На другой двери была надпись: «Посторонним вход запрещен». Борис Изаков указал на нее Гордону.

— К вам это не относится… Здесь сейчас «накладывают» музыку на ковбойский фильм «Ответный удар». Между прочим, у нас прекрасные музыканты. Каждый из них мог бы играть в лучшем симфоническом оркестре, но мы больше платим…

Мы вошли в студию. На экране мелькали кадры — человек с лицом преступника метал ножи в героя.

Оркестр играл что-то знакомое.

— Что они играют?

— А это кусочек из вашего Прокофьева. Напряженный момент, он нам подходит… — Звукооператор показал на экран: — Смотрите!

На экране продолжали метать ножи. Уже стоя возле машины, прощаясь с Вильямом Гордоном и другими работниками фирмы, мы сказали:

— Мы просим показать нам несколько лучших картин. На ваш выбор. Можно это сделать?

— Конечно. Сколько фильмов вы хотели бы посмотреть?

— Программа наша загружена. Но три фильма, если можно было бы…

— Безусловно, — сказал Гордон.

Мы простились. Протягивая руку, веселый администратор сказал:

— Ну видите, все обошлось хорошо.

Ворота студии «Юниверсул» закрылись за нами. И снова машина помчалась по пустынным, душным улицам Лос-Анджелеса.

— А вот здесь была когда-то студия Чарли Чаплина, — сказал молчавший до этого шофер, указывая на небольшое розовое здание, промелькнувшее слева. — Очень жаль, что он уехал из Америки.

Посещение Голливуда, конечно, вызвало некоторые размышления. Отличная техника, хорошие актеры, блестящая организация производства. Но искусство, глубина, то, что делает художника счастливым, а зрителей благодарными художнику? Почему же здесь так много полицейско-детективных и так называемых ковбойских фильмов, где драки и убийства составляют главное? Это что, для щекотания нервов? Для прибыли? Для бизнеса? И почему так много уголовщины?

На другой день, разговорившись с одним из кинодеятелей, я спросил:

— Почему все же вы снимаете так много полицейско-детективных фильмов? Неужели они отражают вашу жизнь?

Собеседник оказался откровенным человеком:

— Давайте просмотрим газеты за дни вашей жизни в Лос-Анджелесе. Может быть, они вам лучше ответят на ваш вопрос.

Мы развернули газеты. Мой собеседник спросил:

— Вас все интересует?

— Все.

— Например, такие объявления: «Сыры Чеддар похожи на участниц соревнования на звание «мисс Америка». Они все хороши, но некоторые лучше, чем другие».

— Но это просто реклама.

— Реклама. А внутренняя информация вас интересует?

— Главным образом.

— Вот что пишет газета «Лос-Анджелес таймс»: «Недостаток средств задерживает строительство четырнадцати городских школ». Но это только заголовок. А вот сам текст: «Полная остановка ввиду недостатка строительных материалов. Откладывается начало занятий в повышенных школах Вестчестера, Гардены, Нарбона, Норс-Вильмингтона и других. Всего задержано строительство пятидесяти школьных зданий». Ну, как?

— Но это же не имеет отношения к моему вопросу?

— Хорошо. Вот материал, имеющий отношение к вашему вопросу. Та же газета «Лос-Анджелес таймс». Пожалуйста. «Пятерым полицейским предъявлено обвинение в краже со взломом». Украли, понимаете, фотопринадлежности на девять тысяч долларов.

— Полицейские?!

— У вас была такая песенка: «Цыпленок тоже хочет жить». А вот еще: полицейские Фрайди, Брок, Белстерс обвиняются в таком же преступлении. У этих, так сказать, сельскохозяйственный уклон. Уперли три самоходные косилки, самоходную машину для стрижки кустарников и другое садовое оборудование. Но это еще не все. У полицейского Фрайди «в коричневой кожаной коробочке из-под запонок обнаружены наркотики — одиннадцать сигарет, содержащих марихуану, и пять ампул с героином». Самое смешное, что некоторые из них, как, например, Купер и Коннолли, являются сотрудниками отдела по борьбе с преступлениями против нравственности.

Мой собеседник смеялся.

— А вот еще. Вчера было сделано сенсационное сообщение о том, что два лос-анджелесских полицейских похитили железнодорожный вагон с мебелью, стоящей несколько тысяч долларов. Узнав, что их подозревают, разбили и сожгли два грузовика мебели, которую они привезли к себе домой.

— Но это же совсем не то, что показывается в картинах!

— Ну, слушайте… Нельзя же полицейских выводить в плохом свете. Они все-таки охраняют наше государство. А вот еще…

…Вильям Гордон выполнил свое обещание. В демонстрационном зале «Ассоциации постановщиков кинокартин» на бульваре Беверли мы до трех часов ночи смотрели показанные нам по выбору хозяев фильмы трех голливудских фирм — «Человек, которого зовут Питер», «Харвей» и «Американец в Париже». Фильмы хорошо поставлены, играют в них талантливые актеры. Но не от хорошей жизни, видимо, выпускаются такие картины, как «Американец в Париже», в которой с явно пропагандистскими целями доказывается, что французы «тянутся» к Америке.

В США же этот фильм получил первую национальную премию. Как видно, нужда заставляет.

Больше других нам понравился фильм «Харвей». Главный герой фильма — больной, добрый, но спившийся человек. Много по-настоящему комедийных положений. Да и как-то человечнее он больше других картин.

Просмотр закончился поздней ночью. До этого, в перерыве, в одном из голливудских ресторанов хозяева устроили в нашу честь обед. И даже оркестр «для русских» играл «Очи черные», «Ямщик, не гони лошадей» и «Барыню»…

Беседуя во время обеда, мы нашли много общих тем с кинодеятелями Голливуда. Выяснили, что они заинтересованы в обмене с нами фильмами. Голливудцы поддержали идею обменных кинофестивалей…

Прохладная калифорнийская ночь висела над Лос-Анджелесом. Тихо качались высокие пальмы. Сверкали рекламные вывески. Автомашины, как торпеды, неслись по черному асфальту.

Я думал: «Ну вот, Голливуд и открыл перед нами двери. Мы познакомились с интересными людьми. Не скучали друг с другом. Многое узнали. Мне предстоит впервые в жизни писать о Голливуде. Что же будет теперь с моей репутацией?»