— Жизнь в наше время предлагает драматургу огромный материал. Даже, может быть, не предлагает, а насильно всовывает ему в руки. Я смотрю на все, что происходит вокруг меня, и мне обо всем хочется писать. Меня окружают десятки волнующих тем, сотни героев ходят вокруг меня… и я должен выбрать. Я не имею права, как бабочка, перелетать с цветка на цветок. Конечно, многое уже останется для меня нетронутым. Пусть это делают молодые. Они по-своему видят мир… И все же… Я не могу отделаться от того, что меня все волнует. Особенно последнее время… Вот такая тема. Ее невозможно объять — Ленин и Восток, Россия — Ленин — Восток — Средняя Азия. Я, конечно, еще буду писать. Не могу не писать. Я все думаю… Вот землетрясение… Это же надо оставить в литературе… Может, и не я… Но кто-то должен решить эту тему. Мой Ташкент, он весь преобразился… Совсем новый город. А кто его сделал таким? Русские, украинцы, грузины, белорусы, казахи… Многие, многие другие… Я не могу об этом не думать. Я узбек, а думаю обо всех… Обо всех… Или наш город Навои… Пески Кызылкума… Мы сейчас даем много белого золота… Очень много. Но кто мы? Не только узбеки… Русские, украинцы, армяне, белорусы, таджики… Многие-многие другие… Или проблема поколений… Некоторые считают, что ее нет. Я не согласен… Она всегда была. Только не в том виде, как ее представляют наши недруги. Я бы сказал: существует проблема взаимодействия поколений… Если ты драматург, писатель, — народ требует от тебя: давай пиши, не сиди сложа руки. К сожалению, наша драматургия не всегда удовлетворяет требования зрителей. Со времен Аристотеля мы знаем: в драме должна быть борьба. Главное зерно драмы — борьба. Весь окружающий нас мир, именно весь мир дает нам такой материал… Все, что происходит за рубежом, внутри нашей страны, в нашем сознании, — все это материал драматургии. И не только драматургии, всех жанров литературы. Все жанры необходимы для нашей победы в идеологической борьбе.

Да, вот и появился целый драматический монолог, который я не выдумал, а записал из уст Камиля Яшена. Наши драматурги сейчас не часто прибегают в своих пьесах к монологам, предпочитая только действие, действие и сопровождающие его слова. Говорят, что современные зрители не принимают монологов, устали от них. Не спорю. Может быть. Но думаю, что не принимают только в том случае, если эти монологи пусты, как бывает пуст однозвучно гремящий барабан. Если в нем нет мысли, в монологе. То, что говорил Камиль Яшен, было мне близко, поэтому я с удовольствием его слушал. Был июль. Знойный июль в Ташкенте. Сорок градусов жары за стенами гостиницы. Мы сидели в номере и пили зеленый чай. Он очень приятен, зеленый чай, в синей пиале, особенно в жару. Я понимаю Яшена — весь мир лежал в его сердце, он не только окружал его, но именно был собран в сердце. Только вчера мы провели день в лесном, молодом еще заповеднике. С нами были писатели из африканских и азиатских стран: египтяне, индийцы, алжирцы, суданцы, южноафриканцы… Некоторые из них были впервые в Ташкенте, некоторые уже, как они говорили, «старые узбеки». Каждый из них принес свои радости и свои печали. Яшен был старшим за столом в маленьком лесном домике, где мы сидели на открытой, продуваемой в тени ветерком веранде. Но сам Яшен мало говорил, он отдал это право своим товарищам, более молодым. А сам сидел за столом и слушал. Слушал, видимо вбирая в сердце весь мир, который окружал его. Он был очень жгучий, этот мир. Что-то в нем было похоже, что-то тревожило Яшена, как тревожат воспоминания о давних прожитых днях. Он слушал и смотрел жадно и пытливо. Было что смотреть, и было что слушать. Здесь сидела очень застенчивая и молчаливая Занеле Дламини, африканка, оторванная сейчас от родной земли, живущая в эмиграции в Лондоне. Она первой приехала в Советский Союз. И была поначалу очень робкой. Что-то стесненное она привезла с собой. Наверное, боязнь. Она жила в Лондоне, это, конечно, не Южная Африка, где злобствуют расисты. Но это далеко и не родина. Я бывал в Англии… И если там нет негритянских погромов, то это не значит, что там африканцы чувствуют себя как в раю. Скорей всего напротив. Я помню Манчестер. Негритянские кварталы. Негритянский, только для негров, в смрадном тупике пивной бар. Там пили не от радости, пили от чувства горести, от унижения, что в другие места их не пускают… Может, сейчас что-либо изменилось?.. Это было несколько лет назад. Но не думаю. Политика потворства южноафриканским расистам продолжает действовать в Англии. Отчего же Занеле было быть веселой? А здесь, в этом горном ущелье, Занеле вдруг развеселилась. Все пели свои песни. Русские, узбекские, арабские, индийские… И запела Занеле… А потом вдруг затанцевала. Словно камень сбросила с плеч… Я смотрел на Яшена. Он что-то вспоминал. Я и позже не спросил его о том, что он думал, когда смотрел на танцующую Занеле. Но мне казалось, он вспоминал своих героинь. Женщин Востока. Женщин Узбекистана, которые еще несколько десятилетий назад не могли без чадры появиться на улице. Как их звали, этих женщин? Онахон, Дильбар, Гюльсара, Нурхан… Были ли такие женщины в жизни? Были. Были в жизни. Но кто бы знал их, если бы не молодой еще тогда узбекский драматург Камиль Яшен, который, увидев их в жизни, превратил в образы? Образы живые, но уже такие, которые, оставаясь живыми, становятся в силу художественного воплощения типическими. Именно типическими, вобравшими в себя не только яркие, индивидуальные человеческие черты, но и особенности своего времени. Когда это есть, писатель, если он пишет для сцены, становится настоящим драматургом.

— Наверно, что-то в первой моей пьесе «Два коммуниста», которую я затем озаглавил «Разгром», было от «Любови Яровой» Тренева… Возможно… Мне очень дорога эта пьеса… Но главное было для меня — в жизни, которую я видел, сам участвовал в ней. В этой пьесе было два моих любимых героя — Арслан и его жена, любимая подруга Дильбар… Я писал и раньше… Но то было как бы на шахматной доске. Все фигуры были ясные. Все ходы их определены правилами шахматной игры. Здесь, в этой пьесе, как мне казалось, уже не было шахмат… Логика борьбы, классовой борьбы, заставляла их быть живыми, заставляла глубоко думать, мучиться, переживать и, как Дильбар, во имя идеи идти на смерть. Ненависть к врагам Советской власти, к контрреволюционерам, пытавшимся вернуть Азию на старую феодально-капиталистическую дорогу, заставляла их и действовать по-революционному. Дильбар, Дильбар… Мне очень дорог этот образ. Это как первая любовь… Как было в жизни, так и на сцене. Были и враги, коварные, злые, безжалостные. Врагами они становились на политической почве. И тут уже не могло быть примирения. Когда в Андижане впервые показали эту пьесу, в зале сидели не только кристально чистые советские люди, но и проштрафившиеся и затем амнистированные. Их брало за сердце. Они, видимо желая как-то оправдаться, говорили мне после спектакля: «Мы так не делали», «Было иначе…» Друзья приветствовали спектакль. Противники же таили злобу, но не уходили. Я чувствовал, что они даже ликовали, когда Дильбар погибла. Потом — Самарканд. Туда из Москвы приехала наша труппа, получившая театральное образование в специальной московской студии. Учителями были мастера театров столицы, особенно театра имени Вахтангова. Много полезного почерпнули в этой студии наши знаменитые театральные деятели Уйгур, Ятим Бабаджанов. Они заинтересовались пьесой и начали ее репетировать. Спектакль был готов, но выпустить его было не так просто. Нашлись люди, которые обвиняли меня в антихудожественности. Они видели антихудожественность в остроте показа классовой борьбы. Они просили, требовали, угрожали: убери, смягчи. Но я отказался. Я понимал, почему они требовали, чтобы я «смягчил». Это были националисты. У меня в пьесе была показана не только классовая борьба, но и борьба против буржуазного национализма. Я ненавидел басмачей, ненавидел английских империалистов, и я писал об этом. Я не мог изменить своим убеждениям, и вместе с театром мы победили.

…Теперь и я вспомнил, что однажды мне говорил Мирзо Турсун-заде:

— Камиль… О, Камиль… это большой драматург. Мы все в Советской Азии знаем его. Он очень тихий человек, Яшен, но у него громкая драматургия. Его «Разгром» шел у нас в Душанбе и имел большой успех… Да и не только у нас в Таджикистане. Он увидел и написал то, что многие видели и не написали.

К словам Турсун-заде можно добавить еще и то, что сейчас, через сорок лет после первого спектакля в Андижане, пьеса снова возобновлена и с успехом идет на узбекской сцене.

— И еще чем дорога мне эта пьеса, — говорит Яшен. — Вы, наверно, не знаете. Первой исполнительницей в Андижане роли Дильбар была Халима Насырова. Эта пьеса нас повенчала… Но это уже дела личные… Главное, я не мог уступить тем, кто требовал от меня, чтобы я смягчил, не так заострял мотивы борьбы. Я же не высосал все из пальца! Это была жестокая борьба. Борьба нового со старым. Борьба эпох.

— А Гюльсара?

— Это музыкальная драма. Я ее писал вместе с М. Мухамедовым. Вы знаете, что такое паранджа. Сколько драматических событий происходило вокруг паранджи! Иногда казалось, что весь старый мир держится за нее руками, не дает ее сбросить женщине Востока… Как же я мог оставить ее, обойти все, что происходило на моих глазах? Отцы становились преступниками, когда их дочери сбрасывали паранджу. Таким я и вывел Ибрагима, человека, разум которого затемнен Кораном. Сколько я видел таких… Сколько их осталось в моей памяти… И сколько я запомнил тех, кто сбрасывал паранджу и становился человеком-борцом. Драматургия — это самое острое оружие. На сцене все видно. Зрители являются соучастниками происходящей на их глазах драмы… Наверное, я один из самых счастливых драматургов… И даже совсем не потому, что пьеса ставилась и шла с успехом в театрах всей Средней Азии. На спектакли приходили часто женщины в парандже… Приходили организованно и просто так… А потом, к концу пьесы, они поднимались и сбрасывали с себя паранджу… А они были разные… Я имею в виду паранджу… После спектаклей все это передавали в реквизит театра.

…Все, что говорил мне Камиль Яшен, я уже слышал из уст других. Но Яшен вспоминал об этом как-то по-особому. Словно ветер прошлого настигал его снова и заставлял то задумываться, то улыбаться. А задумываться и вспоминать было что. Вот музыкальная пьеса «Нурхан». Она написана, что называется, по событиям, которые были в жизни. Материалом для пьесы послужила жизнь и смерть талантливой узбекской актрисы Нурхан Юлдашходжаевой, убитой классовыми врагами. Умирая, она говорила: «Друзья, не сверните с этого светлого пути. Я умру, но не умрет мое искусство, счастье и слово». Эта пьеса, так же как и многие драматические произведения Яшена, является классикой узбекской литературы. Достаточно сказать, что музыкальная драма «Нурхан» с успехом идет на сценах театров до сих пор. Только в театре имени Мукими она прошла уже более тысячи двухсот раз!

Одна из самых значительных пьес Камиля Яшена позднего периода — драма «Путеводная звезда», написанная в 1955 году. Это — произведение зрелого мастера, который мог взяться за создание образа Владимира Ильича Ленина. Спектакль театра имени Хамзы по пьесе «Путеводная звезда», показанный в Москве на фестивале художественных театров, был высоко оценен зрителями и награжден дипломом.

О героизме и интернационализме советских людей в годы Великой Отечественной войны Камилем Яшеном написаны пьесы «Афтабхан», «Смерть оккупантам», «Генерал Рахимов»…

В 1937 году, на первой декаде узбекского искусства и литературы в Москве из четырех пьес, привезенных в столицу Советского Союза, две принадлежали перу Камиля Яшена: «Гюльсара» и «Колхозный саиль», то есть «Колхозный праздник».

Но откуда же все это началось? Как маленький узбекский мальчик, шести лет отданный отцом в одну из духовных школ Андижана, стал одним из крупнейших узбекских, да и не только узбекских драматургов? Можно было превосходно беллетризовать жизнь Камиля Яшена, жизнь его сама просится в литературу. Вероятно, это и будет когда-нибудь сделано. Я же удерживаю себя от прозы и просто хочу воспроизвести то, что мне Яшен рассказал июльским жарким днем, когда мы сидели в номере ташкентской гостиницы и гасили летний зной горячим зеленым чаем.

— В тысяча девятьсот восемнадцатом году, когда мне было девять лет, ко мне в руки впервые попали стихи Хамзы Хаким-заде Ниязи. Я уже слышал о нем. И что-то, кажется, понимал… Хамза писал иначе, чем наши традиционные узбекские поэты. Это был современный, непохожий на восточные газели стих. Конечно, я в этом стал разбираться позже… Но тогда все обратили внимание на то, что и содержание его стихов было иным, чем в стихах других наших поэтов. Он писал о революции, о борьбе, о рабочих. Призывал к тому, чтобы прогнать баев. Его стихи читали в чайханах. А мы в Андижане знали, что есть такой богач — Миркамильбай. У него было семь хлопковых заводов. Он был крупный помещик. У него были большие торговые связи с Германией. Я видел этого бая. У него был автомобиль. Закрытый лимузин. Он заплатил за него шестнадцать тысяч золотом. Это был страшный человек. Но еще страшней был его брат. Он избивал батраков. И тогда один из батраков убил его кетменем. Миркамильбай после этого беспощадно мстил батракам. Ему во всем помогал царский режим. О таких, как этой бай, и писал Хамза. Вот, например, его классическая драма «Бай и батрак». Пьесу показывали в Андижане в тысяча девятьсот девятнадцатом году. Тогда я ее и видел там. Однажды наш учитель сказал: «Останетесь после урока». Мы думали, что в чем-то провинились. Но нет, он сказал, что мы пойдем в гости в дом к поэту Хамзе. Он привел нас в его дом. Так я впервые увидел Хамзу. Он был в европейской одежде. Учитель сказал ему: «Вот я привел к тебе поклонников». Хамза очень ласково встретил нас — меня и моего друга Нихада Умарова. Прочел нам стихи. Я помню, он читал стихотворение «Проснись, рабочий!» и другие. Потом он дал эти стихи нам и сказал, чтобы мы выучили их. И еще играл нам на рояле. Через три дня мы выучили стихи и пришли к нему на экзамен. Он послушал и сказал: «Молодцы. Эти стихи вы будете читать на восточном вечере в бывшем офицерском доме». Раньше в этом доме собирались русские офицеры и местная аристократия. Хамза на сцене устроил театрализованную выставку. У зрителей он попросил халаты. И показывал баев, беков… Была показана инсценировка. В ней демонстрировалось, как баи обманывают простых людей, как продают молодых девушек замуж, как курят анашу. Зрители весело смеялись. Тогда Хамза сказал: «Почему вы так смеетесь? Ведь обманутые — это вы сами. Мы все так жили до Октябрьской революции. Все это прелести царского режима. Сейчас наступила пора свободы. Мы должны учиться. Должны строить жизнь заново». Потом выступал хор. Пели песни на слова Хамзы. Особенно запомнилась «Да здравствуют Советы!». Все это меня захватило. Потом опять говорил Хамза: «Басмачи, контрреволюционеры жгут наш город, расправляются с местными революционерами. Их поддерживают англичане. Дают басмачам оружие. Мы должны быть готовы к защите Советской власти». Потом была показана инсценировка «Удочка». «Рыбак» ловил удочкой басмачей, англичан, националистов. Потом снова пел хор, и наступал апофеоз инсценировки. А потом мы читали стихи Хамзы… Все вспоминать невозможно… Но я это все помню. Наверно, тогда у меня и пробудилась тяга к искусству. Искусство несло дыхание времени. На спектакли ходили дехкане и кустари. Но в это время усилилась контрреволюция. В городе начались перестрелки. Здесь был некий Монстров, белогвардейский генерал. Вместе с басмачами они пытались при помощи англичан отторгнуть Андижанский уезд. Готовились к походу на Ташкент. Хамза вынужден был уехать в Коканд. Красная Армия начала наступление. Здесь действовали Фрунзе и Куйбышев. Басмачи и белогвардейцы были разбиты. Шестнадцати лет, уже будучи комсомольцем, я написал первую свою пьесу. Это была одноактная пьеса о том, как девушку насильно выдают за старика. Играли профессиональные артисты. Не знаю почему, но зрители ее хорошо приняли. Мне тогда присудили премию уездного комсомола и послали учиться в Ленинград. Там я учился в Лесном институте. Ленинград открыл мне широко глаза. Я все время ходил в театр. Русские товарищи часто отдавали мне свои билеты: знали мою страсть к театру. Я смотрел «Шторм», «Любовь Яровую». Принимал участие в обсуждении стихов Маяковского и Есенина. Ходил в оперу. Стал понимать симфоническую музыку. Очень любил Мариинский театр. Писал стихи и посылал их в Узбекистан. В тысяча девятьсот двадцать пятом году написал первые стихи о Ленине. Много печатался. Когда на каникулах ездил в Узбекистан, всегда останавливался в Москве. Часто бывал в Вахтанговском театре. Запомнил спектакли «Ревизор», «Принцесса Турандот», «Слуга двух господ». Бывал на репетициях в нашей узбекской студии. Потом вернулся в Андижан и стал преподавателем в той самой школе, где когда-то учился. Преподавал физику и узбекский язык. И все писал стихи. Очень часто в газетах помещались на одной странице стихи Хамзы и мои. Я так и не знаю, чувствовал ли Хамза, что я был тот мальчик, которого когда-то к нему привел мой школьный учитель. В тысяча девятьсот двадцать девятом году, в разгар классовой борьбы, Хамза был убит кулаками. Это было ужасно. И хотя у меня уже была написана в то время и поставлена на сцене первая моя серьезная драма, «Два коммуниста», я с особенной остротой понял еще раз, что такое классовая борьба…

— В тысяча девятьсот тридцатом году узбекские артисты впервые поехали в Москву на театральную олимпиаду братских республик. С вокзала ехали на автобусах. Трубили наши карнаи. Москвичи с удивлением смотрели на нас. Наше искусство хорошо приняли. Еще был жив Луначарский, он смотрел наши спектакли. Нас приветствовал и поздравлял Феликс Кон. Мы надели на него бухарский халат. Тогда же я познакомился в Москве с Мусой Джалилем, и мы подружились… Вернулись из Москвы мы окрыленные лаской и сердечным отношением. Мы поняли, что Москва — это наш родной город. В ту пору я написал музыкальную комедию «Уртоклар» («Товарищи»), а в тысяча девятьсот тридцать девятом году — либретто первой узбекской оперы «Буран». Музыку же писали наш композитор Мухтар Ашрафи и русский композитор Сергей Василенко. Появление первой узбекской оперы было праздником в нашей республике. За ней последовала вторая — «Гюльсара». Музыку к ней написали Глиэр и наш композитор Садыков… Но у меня все время в памяти был мой учитель Хамза. Я всю жизнь считал и считаю его своим учителем. Я написал в соавторстве с Умари пьесу «Хамза». Из пьесы родилась опера. И еще — я помог восстановить пьесу Хамзы «Бай и батрак» на нашей сцене.

— …В тысяча девятьсот тридцать пятом году, после того как я был избран членом правления Союза советских писателей, я выступал на пленуме, на котором был Алексей Максимович Горький. Я помню, как он тогда в своей речи сказал, что он автор двадцати плохих пьес… Конечно, ему не поверили и долго аплодировали в этом месте. А после этого мне предстояло выступать… Не помню, как я вышел к трибуне. Вцепился в нее руками. Но мне очень хотелось сказать все, что я думал. И я сказал. Сказал о том, что такое Советская власть для нас, трудящихся Востока. У нас не было драматургии — у нас появилась драматургия. Не было оперы — у нас теперь пишутся свои оперы. Я сказал, что в Англии почти не играют Шекспира, а у нас в Ташкенте вот уже подряд двадцать три дня идет «Гамлет» и наш актер Абрар Хидоятов потрясает зрителей. Дошло до того, что Абрар Хидоятов от усталости однажды упал в обморок… И вдруг грянули аплодисменты, я увидел, что все стоят и аплодируют… И Алексей Максимович стоит и аплодирует… Он, великий русский писатель, всегда был великим другом всех наших братских народов.

…Жаркий-жаркий день в Ташкенте, и синие пиалы с зеленым чаем, стоящие на столе.

— Первый раз в жизни я рассказываю все о своей жизни, — говорит мне Камиль Яшен, — первый раз.

Это верно. Более двадцати лет я знаю этого чудесного, скромного человека, прекрасного драматурга, лауреата Государственной премии, признанного при жизни классика узбекской литературы, академика, главу узбекских писателей, и никогда не слышал от него слов о себе. Все о других. Все о других. Но пора рассказать и о нем. И я это сделал. Не знаю уж, право, как он сам к этому отнесется…

1969