Весной 1967 года я упросил Евгения Поповкина дать мне почитать то, что он сам назвал романом «Таврида». Откровенно говоря, все его друзья тревожились длинному периоду писательского молчания, хотя и знали, что Поповкин работает, берет «творческие отпуска», выезжает время от времени в Крым, в те самые места, которые он так хорошо знал.

Нельзя сказать, что Евгений Ефимович в последние годы не печатался. Изредка публиковались его рассказы, в том числе и такие, как «Стреляный петух» и особенно превосходный рассказ «Как выбирали Катерину», настоянные на добром народном юморе, с забавной ситуацией, подсмотренной в жизни. Печаталось несколько отрывков из «Тавриды». Поездки в Грецию и во Францию также не прошли бесследно. В «Огоньке» были напечатаны интересные записки «Под древним небом Эллады». В журнале «Москва» — дневник путешествия по Франции. Одним из первых писателей Поповкин улетел в Ташкент, только что переживший землетрясение, и вскоре же опубликовал в «Огоньке» очерк о людях города, насыщенный драматическими подробностями только что свершившейся трагедии, не приукрашивая в нем ничего и не умаляя подвига жителей столицы Узбекистана.

Мы знали, сколько времени отдавал он журналу «Москва», в котором проработал десять лет… Знали, но с тревогой видели, как минуют месяц за месяцем, год за годом, а большая книга все еще не появляется. Когда дружишь, когда знаешь все друг о друге, а тем более когда не остаешься безучастным к тому, что твой товарищ задумал, особенно тревожишься, беспокоишься.

Евгений Ефимович был знаком мне как журналист ростовской газеты «Молот», и я однажды очень удивился, когда вдруг этот симпатичный и общительный человек издал перед самой войной роман «Большой разлив». Роман был издан в Ростове-на-Дону. Издан не очень большим тиражом, широкой известности в ту пору он не получил. Поповкин был призван в Красную Армию.

Вначале работал редактором художественной литературы Воениздата, а когда началась Великая Отечественная война, был направлен по собственной просьбе в Действующую армию и назначен редактором армейской газеты Северо-Западного фронта. Еще в конце войны он начал новый роман «Семья Рубанюк». Долго и кропотливо его писал. Работал в Крыму и Симферополе. Укрывался от шумной писательской жизни в укромных местах, в селах, в пустынных зимой крымских домах отдыха и писал, писал, писал…

Так появилась «Семья Рубанюк», произведение многоплановое, широкое, полюбившееся читателям, сделавшее Евгения Поповкина не просто автором романа, промелькнувшего в пестром калейдоскопе имен и фамилий. Роман был опубликован в журнале «Октябрь». Тут будет уместно вспомнить Федора Ивановича Панферова, всегда умевшего поддержать молодого литератора не только словом (хотя и это не так-то уж мало), но и делом. Было естественным обращение Поповкина именно в «Октябрь». Журнал всегда искал и тщательно работал с молодыми писателями, поддерживал их, а в случае нужды умел и защитить их от нападок формалистической критики. Я не знаю всех подробностей работы Федора Панферова над редактированием романа «Семья Рубанюк» — подробности эти во время наших встреч с Поповкиным как-то ускользали, — но помню, отлично помню Поповкина, носившего тогда еще форму полковника, уезжавшего после очередной встречи с Панферовым в Симферополь. Писатель говорил нам: «Надо еще поработать, Федор Иванович прав. Главное, что и он и вся редакция меня поддерживают». Поповкин уезжал, проходило несколько месяцев, он возвращался в Москву и отправлялся в журнал «Октябрь». Так роман «Семья Рубанюк» появился в свет и был удостоен Государственной премии третьей степени. Сейчас в этих степенях разбираться уже трудно. Некоторые литературные произведения, удостоенные и более высоких степеней, как-то стушевались, ушли в песок истории, но роман «Семья Рубанюк» живет и сейчас.

Писатель не живет отдельно от каждой своей книги. Так мне, во всяком случае, кажется. Незримая ниточка тянется порой от одной книги к другой. Есть писатели, которые, в каких бы ситуациях ни рождалась новая книга, всегда словно бы привязаны к тому, что было сделано раньше. Так случилось, что первый роман Поповкина «Большой разлив» я прочел после «Семьи Рубанюк». Было эта, по-моему, в 1953 году, летом, после того как мы с Евгением Ефимовичем, предприняв большое путешествие на автомашине из Москвы на Украину, на Днепропетровщину, отправились на Дон, Кубань, затем бросили якорь на Черноморском побережье в Адлере.

Само путешествие было настолько интересным по встречам с людьми, что оно осталось в памяти. Евгений Ефимович часто вспоминал тогда неизвестную мне семью садовода-агронома Алексея Калиновича Белая из колхоза «Червона Січь», расположенного неподалеку от города Запорожье. Знакомство писателя с этой семьей возникло, что называется, по переписке, а точнее, по письмам, которые в большом множестве направляли Поповкину читатели романа «Семья Рубанюк». Алексей Калинович Белай писал Поповкину о том, что, прочтя «Семью Рубанюк», очень был удивлен тем обстоятельством, что ситуации романа, его герои и даже судьбы героев романа оказались чрезвычайно схожими с судьбой большой семьи Белаев, и звал писателя приехать в гости, чтобы он мог узнать подробности их жизни.

Евгений Поповкин был всегда легок на подъем. Из Симферополя он отправился в «Червону Січь», был радушно встречен в колхозе, подружился с семьей садовода и много полезного почерпнул для себя.

Теперь мы ехали в колхоз уже вдвоем. Я это делал тоже с удовольствием, так как в ту пору задумал пьесу, в этой же поездке получившую, по обоюдному нашему согласию, название «Сердце не прощает». Поповкин, с которым мы за год до этого вместе побывали на строительстве Цимлянского гидроузла, хорошо знал о моем замысле и настаивал: «Поедем, ты не пожалеешь». И я действительно не пожалел. Мы встретили интереснейших людей. Я с удивлением и одновременно с удовольствием смотрел, как сердечно принимали Евгения Ефимовича в колхозе. Принимали не как заезжую знаменитость, а как своего человека.

Остановились мы в хате у Алексея Калиновича. Было душное дождливое лето. Шла уборка хлеба. Почти все колхозники были все время в поле. Мы коротали время с Алексеем Калиновичем. Из этих бесед становилось ясным, насколько близки были ситуации романа «Семья Рубанюк» тем, в каких жила семья Белаев… Да и все люди вокруг добавляли какие-то жизненные подробности. Помнится, познакомились мы с очень интересным человеком, председателем сельсовета Верой Корнеевной (фамилия с годами ушла из памяти), человеком очень сложной судьбы. Присматривался к ной, внимательно слушал ее рассказы Евгений Ефимович. У него явно рождался замысел нового романа. Не знаю, насколько точно (да и вряд ли здесь могут быть точности), но, по-моему, Солодкая (фамилию которой я подсказал Поповкину, как несколько позже он дал мне имя Павлины Хуторной для моей «Стряпухи») в какой-то степени носит черты Веры Корнеевны, председателя сельсовета, в сферу влияния которого входил и колхоз «Червона Січь».

Уже после того как мы попрощались с нашими хозяевами, нагрузившись на дорогу яблоками из необъятных садов, где верховодил Алексей Калинович, в машине Поповкин сказал мне:

— Я ведь не просто для времяпрепровождения потащил тебя в «Січь». Бродит у меня в голове один замысел… И название есть. Как тебе нравится — «Таврида»?

— Не очень понимаю, почему «Таврида»? Это все-таки Таврия, Крым.

— Крым… Но Крым-то заселяется сейчас людьми, прибывающими отовсюду. А их я знаю… Характеры их мне симпатичны…

— Это что, новый роман?

— Да, новый роман — «Таврида».

— О переселенцах?

— Не только о переселенцах… В Крыму разные люди живут… О переселенцах написал Петр Андреевич. Тебе нравится «Счастье» Павленко?

— Да, конечно.

— Вот и я хочу… только, может, с более широким захватом… Не такой локальный. Меня уже и Павленко подзадоривал… Помнишь наш разговор в Симферополе?..

Однажды мы провели вечер с Петром Андреевичем Павленко, прочно осевшим в ту пору в Ялте, сдавшим бразды правления крымской писательской организации Евгению Поповкину. Разговор я помнил.

— Вы, Евгений Ефимович, не обижайтесь только, — говорил Павленко, — своеобразный бытописатель… Только не старой формации, не домашней… У вас это хорошо получается. Читатель любит, когда в литературе себя узнает. Он тогда себя больше человеком чувствует. Вы о Крыме обязательно должны написать, крымские харчи отработать. А то мы тут живем, воздухом дышим, вино крымское пьем, чебуреки потребляем, а отдача малая.

Поповкин посмеивался:

— Вам-то, Петр Андреевич, об этом не говорить…

— У меня книга вышла, уже не остановишь. Я бы, может, что пошире в ней сделал — теперь поздно.

— Наверно, и сейчас не поздно.

— Не поздно, конечно, для переиздания. Но читатель, он хитрый человек… Он один раз книгу прочел — вторично уже не будет. Сличать, что я сделал для другого издания, не станет, даже если лучше сделано.

— Я подумываю, Петр Андреевич, — говорил Поповкин. — Да как-то не решаюсь.

— А вы решитесь.

— Если писать, тут уже многое нужно. И Северо-Крымский канал… Я, правда, бываю там.

— Да, канал должен много Крыму принести. Решайтесь, Евгений Ефимович…

Видимо, именно в ту пору Поповкин и решился.

Но побудил его к этому решению не один Павленко.

Однажды по приглашению Сергеева-Ценского мы с Поповкиным приехали к нему на дачу в Алушту.

Сергей Николаевич встретил нас радушно. Поставил нам на стол кувшин вина, себе цедил в бокал виноградный сок. Читал стихи и новые басни. Голос у него был гудящий и заполнял просторную веранду. Стояла ранняя осень, листья кое-где уже были с желтой подпалиной. Ценский откровенно любовался природой, не скрывая своей привязанности к Крыму.

— Писатель редко бывает счастливым человеком. Для того много причин, батенька. — Он обращался главным образом к Поповкину. — Но если говорить чистосердечно, то я вот оказался счастливым. Но совсем не потому, что вот так долго живу… Пока писатель может, он должен ездить, смотреть, но в одно утро должен сказать себе: хватит, пора осесть на одном месте. Вот я осел!.. И хорошо осел, батенька. Вы еще ездите, это прекрасно, а я уже нет. Я здесь живу, а всего не вижу, а вы видите, вам об этом писать положено. Я ведь и не понимаю многого, а вы понимаете… Здесь как-то позвонили из газеты, просят… Напишите, Сергей Николаевич, о колхозах. А что я напишу? Я в колхозах не бываю. Да и люди в них здесь все новые, не знаю я их… Они в этом не виноваты. Но я тоже не виноват. Я столько в жизни, батенька, насмотрелся, что дай бог успеть все это на бумаге изложить. О прошлом напишешь, о ратном подвиге русского народа и то тебя бьют, в красные патриоты зачисляют… А вот вы можете, батенька. Вы помоложе.

— Трудно, Сергей Николаевич, — сказал Поповкин.

— А трудно, так и в писатели не шли бы. — Ценский громко захохотал. — А раз уж пошли, тут не отказывайтесь от славы… Она, правда, бывает и горькая и сладкая. Сладкую не приемлю, а горькую не люблю. А серединной, к сожалению, не бывает… Вас еще не очень слава побаловала. Вот вы и подразните ее.

— Да, уж придется подразнить, Сергей Николаевич, — вдруг неожиданно решительно сказал Поповкин.

— И правильно, подразните… Слава — штука капризная.

Сергеев-Ценский подружился в те годы с Евгением Ефимовичем. Вообще не очень доверчивый, даже нелюдимый, он всегда охотно встречал Поповкина у себя в Алуште, часто писал ему.

Поповкин «смотрел за Крымом». Его хорошо знали в районах. Он часто бывал в совхозах и колхозах. Помнится, вместе с ним побывали мы в некогда гиблом месте под названием Семь Колодезей: ни воды, ни деревьев. Но оказался в Семи Колодезях секретарем райкома партии Николай Иванович Парельский, человек, потерявший из-за несчастного случая ногу, — и все как-то, не вдруг, конечно, преобразилось в районе. Гиблое это место стало набирать силы. Появилась вода, зазеленели деревья, люди стали жить по-иному. И Парельского, и многих других хорошо, не понаслышке, знал Поповкин, бывал у них, выпытывал сокровенные думы, пользовался не только чужим пересказом, но и сам наблюдал, как и что получается у этих людей. И не только в Семи Колодезях.

И когда я на берегу Черного моря, в Адлере, прочитав и удивившись талантливому роману «Большой разлив», спросил Поповкина:

— А что же ты, Женя, не переиздаешь эту книгу?

— Собираюсь. Тут есть неточности, — ответил Поповкин и, в свою очередь, спросил: — А ты считаешь, можно?

— Еще бы! События, близкие к «Поднятой целине», но написано по-своему.

— События несколько иные… Но это первая книга. Есть слабости.

— Есть. Но книга-то вся хорошая! Надо делать.

— Я и сам так думаю… Думаю о «Тавриде», а сам к «Большому разливу» возвращаюсь. Чувствую, после него смогу засесть за «Тавриду».

Обстоятельства сложились так, что вскоре Евгению Ефимовичу пришлось покинуть Крым и переехать в Москву редактировать недавно созданный журнал «Москва». Он долго колебался, прежде чем дать согласие.

Помнится, улетали мы с ним из Симферополя в Ростов. Была осень. Хмурилось небо. Резкий ветер гонял по аэродрому перекати-поле. Когда уже была объявлена посадка в самолет, в аэропорту появился работник обкома партии, увидел Поповкина, быстро подошел к нему.

— Евгений Ефимович, поздравляю вас. Только что позвонили из Союза писателей Российской Федерации. Вы назначены главным редактором журнала «Москва».

…Евгению Поповкину выпала нелегкая доля — по существу, создавать заново журнал. Он сумел объединить вокруг себя талантливых, разных литераторов, и «Москва» заняла достойное место в ряду других, с большим стажем журналов Союза писателей.

Но… но, конечно, эта редакторская работа сказалась на творчестве Евгения Поповкина. Проза требует усидчивости. Характер литературного таланта Поповкина всегда отличался неторопливостью в суждениях, обстоятельностью в подходе к тому, что он пишет. Литературный строй его речи далек от той модной скороговорки, которой пользуются некоторые (к счастью, далеко не все) молодые писатели, учась в основном на западных образцах или следуя некоторым нашим маститым литераторам, утверждавшим в прозе импрессионистский стиль. Конечно, мы огорчались вынужденной медлительностью Поповкина. Но разве он был один среди писателей, которые долго вынашивают книгу, тщательно обдумывая не только ее форму качества, сколько глубину содержания? И все же мы огорчались. Я несколько раз просил Евгения Ефимовича:

— Дай почитать, я ведь друг… Книга рождалась во многом и на моих глазах.

И вот весной 1967 года Евгений после очередной моей просьбы вручил мне объемистую рукопись. Он волновался.

— Читай с пристрастием.

Его волнение передалось и мне. Не скрою, я тревожно принялся читать роман, вернее, его первую часть… В рукописи были некоторые длинноты; кое-где, видимо поддаваясь власти событий, происходивших в то время в стране, Поповкин вписывал случайные страницы… И, конечно, была некая незавершенность произведения, в котором герои только начинали свой жизненный путь. Но при всем этом книга увлекала меня, характеры героев уже были не просто намечены, но и даны в сложных жизненных переплетениях. Возвращая рукопись, я сказал:

— Женя, ты должен завершить первую книгу. Герои твои уже живут и действуют… Не надо тянуть…

— Не надо, — ответил он, — согласен… Вот немного подлечусь и сяду за письменный стол.

Он уже чувствовал себя неважно. Болезнь глухо подтачивала его. Обычно веселый, он и сейчас пошучивал, но шутки его были горьковаты. Скоро он переселился в больницу. Мы еще не знали, что у него за болезнь. Но отсутствие диагноза тревожило нас. Потом была операция, и тогда все стало ясно. Мы теряли друга. Не сразу, постепенно, но теряли.

В феврале 1968 года он скончался.

Мы еще не знали тогда, что будучи больным, он продолжал работать. Правда, это была не «Таврида». Перенеся тяжелейшую операцию и немного придя в себя, уже дома, он продолжал работать.

«Таврида» же все время откладывалась. До времени, когда, как считал писатель, он почувствует себя лучше.

У Евгения Поповкина была боевая, интересная жизнь. Комсомольская юность. Именно этой юности и посвящен его рассказ «Графская кухарка», опубликованный уже после смерти писателя. А первая, по существу, завершенная часть «Тавриды» осталась и напечатана в журнале «Москва» как самостоятельное произведение.

Конечно, можно только сожалеть, что роман не получил своего полного завершения: замысел Евгения Поповкина вмещал огромную историческую перспективу. Писатель предполагал продолжить повествование до наших дней, провести своих героев по дорогам современности, раскрыть новые драгоценные черты их характеров.

Читатели, знающие книги Поповкина «Большой разлив» и «Семья Рубанюк», воспримут «Тавриду» как их продолжение. Евгений Поповкин хорошо знал жизнь, любил героев нашей жизни. Люди в героях книг Поповкина узнавали себя, свои судьбы и поэтому любили, да и будут любить их долго.

Если у человека что-то остается незавершенным в жизни, значит, это была большая, насыщенная жизнь, отданная своему народу. Такую жизнь прожил Евгений Поповкин, жизнь, близкую жизни своих героев.

1968