Е равно эм цэ квадрат.

Я попытался представить, как вырезаю это рунами на медной пластине.

Получалось некрасиво. А математика — это всегда гармония, которая рождает красоту. Как в музыке с этими их квартами. Я в музыке понимал примерно как камнежор в ювелирной резьбе, но даже я чувствовал: если правильное соотношение звучит красиво, то правильная формула тоже должна выглядеть гармонично.

Допустим, моя догадка про руну «запас жара» верна. Допустим, это и есть наша «энергия». Но у нас не было понятия скорости света. Да и ничего похожего на «вакуум». Никакой дварф не сможет принять концепцию абсолютно пустого места. Пустое место в Подземье — что-то вроде еще одного измерения для людей.

Но мысль не уходила.

Магия — это система тайных знаний, понятных лишь посвящённым; овладевший её символами и правилами получает возможность воздействовать на реальный мир.

Отличное определение. Звучит так, будто его написал человек в мантии, с кольцами на пальцах и привычкой говорить слишком медленно и тихо.

А теперь заменить в этом определении слово «магия» на слово «математика».

Станет хуже?

Нет.

Станет даже подозрительно лучше.

Математика — это система тайных знаний, понятных лишь посвящённым; овладевший её символами и правилами получает возможность воздействовать на реальный мир.

Мосты стоят. Башни не падают. Катапульты попадают. Канатные дороги не роняют вагонетки в бездну. Хороший расчёт держит свод не хуже хорошей молитвы, а чаще лучше, потому что расчёт можно проверить и повторить.

В моём мире были люди, которые всерьёз спрашивали, почему математика вообще работает. Почему странные значки, придуманные в голове, так хорошо совпадают с камнями, звёздами, светом, падением тел и прочими вещами, которые не обязаны уважать человеческую голову. Один умный человек даже довёл мысль до безумной красоты: Вселенная не просто описывается математикой. Она сама и есть математическая структура.

Тогда магия становится не нарушением правил.

А доступом к тем правилам, которые обычно спрятаны слишком глубоко.

Я посмотрел на бронзовую книгу Основ.

Вот оно.

Дварфы не писали формулы. Не давали названия уже открытым или предполагаемым явлениям. Им на это бы не хватило фантазии. Да и желания заниматься такими глупостями.

Руны Основы были не названиями вещей, а названиями отношений между вещами. Как если бы кто-то взял геометрию, механику, глупые догадки ученика и выраженную сердцем мудрость старого мастера, а потом сжал всё это в маленькие знаки из нескольких черт.

Может, именно поэтому руны работали. Как формулы в физике нашего мира. Правильно вырезанная руна совпадала с тем, как мир и без того устроен. Как желоб совпадает с желанием воды течь вниз. Как шестерня совпадает с зубцами другой шестерни. Как правильно сформулированная клятва совпадает с дварфом так плотно, что он потом сам не может от неё отказаться.

Я осторожно провёл стилусом по коже.

Сначала «ход».

Потом «предел».

Потом «упор».

Получалось что-то похожее на схему шарнира.

Я замер.

Шарнир.

Вот где я ошибался.

Я всё ещё думал о магии как о силе. Как о жаре, который надо залить в медь. Как о запасе, который надо удержать. Как о воде в бочке. Но големы ведь двигались иначе. Они не просто хранили силу. Они заставляли камень быть телом.

Каменная рука голема поднимается как настоящая. Камень гнётся там, где не должен гнуться. Держит форму там, где должен рассыпаться. Движется так, будто внутри у него мышцы, сухожилия. Как плоть живого существа.

И на это наверняка уходит чудовищно много магии. Камень не создан для сгибания, это слишком меняет мир.

А шарнир создан.

Ось уже хочет вращаться. Зубец уже хочет цепляться за зубец. Рычаг уже хочет передавать усилие. Механизм не надо заставлять быть механизмом. Ему надо только сказать, когда и куда.

Я посмотрел на бронзовую руку лампы над верстаком.

Она держала светильник на шарнирах. Точная, тяжёлая, послушная. Если толкнуть, повернётся. Если затянуть винт, застынет. Если ослабить, опустится. В ней уже был ход. В ней уже был предел. В ней уже был возврат, если добавить пружину. Всё готово. Не хватало только пальца, который нажмёт.

Магия меняет мир. Но что такое отлитый в виде сложной формы металл, как не изменение мира? Вот только это надёжное изменение. Вписывающееся в мир.

От этой мысли у меня по спине прошёл холодок. Не неприятный. Рабочий. Такой холодок бывает, когда резец впервые ложится в линию, и ты понимаешь: да, вот отсюда узор пойдёт сам.

Я быстро начал чертить.

Не «руну энергии».

Не «руну оживления».

Это было бы слишком громко. Слишком по-человечески. Люди любят сразу замахиваться на оживление, бессмертие, вечный двигатель и прочие способы получить обвал без предварительной разметки.

Нет.

Нужна была маленькая руна.

Руна связанного хода.

Я поставил знак «хода», но не прямой. Прямой ход слишком свободен. Он хочет уйти, куда ему вздумается. Я согнул его вдоль воображаемой оси. Добавил «предел», чтобы движение знало, где остановиться. Потом «упор», чтобы сила не стала разрушением. Потом маленький узел-кружок в месте пересечения.

Кружки в Основах были мерзкими. Теперь я начинал понимать, почему их выбросили из алфавита и путевых знаков. Трудно сделать идеально. Мне пришлось постараться. Кружок — место, где линии перестают быть линиями и начинают договариваться. Это важно.

Я добавил короткую обратную черту.

Возврат.

Потом посмотрел на знак и поморщился.

Получилось похоже на пьяного жука, который пытается объяснить устройство двери.

Я взял мыльный камень, похожий на кусок пемзы, смыл всё с куска кожи, на котором рисовал, и начал снова.

Ход — к оси. Предел — по краю. Упор — снизу. Возврат — не отдельным знаком, а изгибом линии. Не надо заставлять руну помнить слишком явно. Дварф, которому трижды напомнили о долге, уже начинает подозревать, что ему не доверяют.

Так лучше.

Я перенёс знак на кожу ещё раз. Смыл. Потом ещё. Потом ещё.

Я поднял голову. И обнаружил, что Фруна стоит неподалёку. Не очень близко, но может видеть, как я работаю.

— Можно маленький шарнир? Учебный. Такой, который не жалко испортить.

Одна из учениц посмотрела на Фруну. Фруна кивнула.

Мне принесли бронзовую петлю: две небольшие пластины на оси, с зубчатым ограничителем сбоку. Небольшой сюжет на верхней части: маленькие дварфы рубят кирками проход. Простая вещь. Очень хорошая. У дварфов даже «не жалко испортить» выглядело так, что человеческий мастер поставил бы это в витрину и брал деньги за просмотр.

Я закрепил шарнир на верстаке.

— Ты хочешь заставить его двигаться? — спросила Фруна.

— Нет, — сказал я и сам удивился уверенности. — Я хочу, чтобы он понял, как ему можно двигаться.

Фруна медленно отпила из кружки.

— Шарнир и так знает.

— Шарнир знает как вещь. Руна должна знать... — Я пытался задать правило. Но объяснять было некогда, поэтому я замолчал, когда взял тонкий резец.

Руки успокоились. Наконец-то. Голова ещё металась между Эйнштейном, магией, математикой и богом, который мог задушить статуей, но руки Скьеля были гравёрскими руками. Они не любили паники. Паника портит линию.

Первый рез лёг на неподвижную пластину. Упор, ход, предел. Кружок на пересечении я вырезал медленно, почти не дыша. Потом добавил тончайший обратный штрих. Не отдельную команду. Намёк.

Возврат.

Руна вышла маленькая. Кривая только там, где я сам понимал, почему она кривая. Это уже почти победа.

— Нужен источник сильнее чем бронза, — сказала Фруна.

Она не спросила.

Просто сказала.

Мне принесли маленькую тонкую золотую пластинку. Я снова постарался не смотреть на золото слишком жадно. Нельзя позориться перед благословлённой Видрой только потому, что у неё расходные материалы стоят как счастье небольшой семьи.

Фруна приложила золото к руне, прямо к кружку. Уверенно, как будто знала как лучше.

Сначала ничего не произошло.

Потом шарнир щёлкнул.

Не громко. Совсем тихо. Так щёлкает хороший механизм, который сделал ровно то, что мог, и ни каплей больше. Подвижная пластина повернулась. На толщину ногтя. Но не остановилась, а продолжила медленное движение.

Дошла до ограничителя.

Остановилась.

Потом медленно, будто нехотя, вернулась обратно.

Я почему-то перестал дышать.

Фруна смотрела на шарнир.

Ученицы смотрели на шарнир.

Даже охрана перестала не быть охраной и начала очень внимательно не быть охраной.

— Это не руна движения, — наконец сказала Фруна.

— Нет, — согласился я с очевидным

— Она не даёт силу.

— Нет.

— Она не хранит силу.

— Нет.

— Она говорит силе, что делать.

Я решил, что её предположение верно. Сам я слишком устал, чтобы думать.

— Должно быть так.

Фруна взяла шарнир двумя пальцами и повернула вручную. Тот послушно двинулся туда-сюда. Потом она поднесла его ближе к свету и посмотрела на руну так внимательно, будто это не маленькая царапина на бронзе, а трещина в основании мира.

Я отхлебнул из кружки и вдруг обнаружил, что она почти пуста. В груди стало странно пусто. Мысли в голове ворочались с трудом. Как будто валуны, которые приходится таскать руками. Вопросы вокруг доносились как издалека и становились странными и непонятными. Как в тоннеле после хорошего удара киркой, когда звук ушёл далеко вперёд и вернулся другим.

— Я устал, — заявил я. — Немного отдохну.

Я опустил голову на верстак, сначала заботливо пристроив бороду, и закрыл глаза на секунду. Потом понял, что начинаю храпеть, и хотел подняться, но мне уже пришли сны, наполненные рунами Основы.

***

Фруна посмотрела на Скьеля, уснувшего за рабочим местом. Почти посреди разговора.

Одна из её учениц, явно возмущённая таким пренебрежением к наставнице, довольно грубо толкнула его в плечо. Скьель сполз с резного табурета и хорошенько приложился о каменный пол, громко лязгнув доспехом. Он перестал громогласно храпеть, но только на короткое время, которое понадобилось ему, чтобы перевернуться на бок и устроиться поудобнее.

— Отнесите его в гостевые палаты, — сказала Фруна. — Это нормально. Все, кто режет волшебные руны, теряют много сил.

Дождавшись, пока Скьеля унесут, Фруна ушла к себе. Вскоре к ней присоединился тот дварф, который привёл Скьеля. Знай Скьель, что этот дварф в Семидесятидвухвратной цитадели был кем-то вроде лагвёрда, только без обязательств перед другим хеймом, он бы очень удивился такой чести.

Вскоре к ним присоединился и главный жрец-толкователь.

— То, что он сделал, это полезно? — спросил жрец.

— Сейчас нет. Нужно слишком много силы. В бронзе не хватает. Возможно, если сделать из меди... В любом случае это не важно. Позже мы наверняка найдём, как это применить, — ответила Фруна.

— Это важно, — не согласился жрец. — Нам надо будет добавить тринадцатую руну к рунам магии в наших книгах. Такое не случалось с тех времён, когда боги ходили между нами.

— Он крепко спит. Может, стоит убить его прямо сейчас? — спросил лагвёрд.

Фруна и жрец задумались над его словами.

— Нет, — наконец сказала Фруна.

Она знала, что её манера говорить заметно мягче, чем та, к которой привыкли дварфы. И поэтому постаралась придать твёрдость голосу.

— Почему? — удивился лагвёрд.

Он видел удобный момент и думал, что понимает всю картину.

— Он рассказал о встрече с Хейди. Он сказал, что Чёрный не успел дать ему внятного зарока до того, как вышел из себя. И даже душил его, но тот пообещал ему придумать новые руны, и Хейди не стал его убивать. Только дал срок, — сказала Фруна.

— Теперь я тоже начинаю сомневаться, — понимающе сказал главный толкователь воли богов.

Лагвёрд глубоко задумался. Это было понятно, потому что он потерял контроль над своими действиями и начал крутить кольцо в бороде, рискуя нарушить рисунок прядей.

— Я понял, — наконец сказал он. — Вы думаете, что Хейди не успел сделать из него орудие своего чёрного безумия. Но стоит ли нам так рисковать?

Фруна подумала. Увидела рядом крохотные весы для отмеривания малых частей ингредиентов. Поставила их перед собой. Положила на одну искусно выполненную в форме ладони чашу крохотную гирьку.

— Хейди любит безумные шутки. Ему кажется забавным превратить жизнь дварфов в кошмар. И этот, Скьель, несомненно, обладает всеми возможностями для этого.

— Руна, — сказал жрец. — Тринадцатая руна.

Он указал пальцем на гирьку побольше.

— Пока малопригодная, — не согласилась Фруна.

И поставила на другую чашу весов такую же гирьку. Весы пришли в равновесие.

— Мы сможем найти ей применение, — уверенно сказал Толкователь. — Как нашли его для Оракула. А ведь он противен самой нашей природе.

Все трое задумались. Несомненно, это одна из самых подлых шуток Хейди. Оракул врал. Он всегда врал. Вот только Хейди сделал так, что эта ложь обычно становилась правдой.

— Скьель пришёл с людьми из Раудмаль-хейма. Бездельники, что перестали трудиться, а лишь играют с оружием.

— Иногда один такой бездельник нужнее сотни мастеров, — возразил лагвёрд.

Толкователь не стал спорить. Это далось ему нелегко. Он с внутренним скрежетом, как будто двигая валун, отвернулся и продолжил:

— Они хотели узнать, кого назначить третьим хирдоводцем Раудмаль-хейма. Ответ был: «Третьим будет тот, кто сам на третьего укажет». — Толкователь повернулся к лагвёрду и привычным ровным и уверенным тоном стал объяснять: — В Раудмальхейме, как и в Фейтхолхейме, случилось так, что есть две большие силы, собравшиеся вокруг двух родов. Возможно, в Свартскарде иначе, но похоже, что это естественный ход вещей. Когда притесняют кого-то, кто может позволить тебе противиться, он объединяется с другими. И теперь они могут притеснять сами. И тогда те, кого они притесняют, бегут к их врагам. Так, постепенно, среди богатых родов этих двух хеймов произошло разделение на две части. Возможно, так будет и с остальными хеймами.

Толкователь немного обдумал свои следующие слова.

— Очевидно, что оставшиеся два хирдоводца принадлежат к разным партиям, иначе они бы не пошли к оракулу а быстро нашли бы общий язык. Видимо, раз так, то третьим не может стать ни один из Раудмаля, ибо он будет принадлежать к одной из партий, что сделает её опасно сильной. Но они легко сойдутся на ком-то одинаково далёком от их хейма. При условии, что тот не будет желать ничего для себя. И, значит, вернее всего стать сотником — не желать этого. И хороший способ узнать такого человека — если он укажет на другого. Так эта ложь и станет правдой.

Все трое некоторое время обдумывали слова Толкователя.

— И всё же Оракул помогает дварфам. Много добрых и хороших дел сделано с его помощью, — добавил Толкователь. — И я уверен, тринадцатая руна однажды станет полезной. Как бы ни был безумен и отвратителен Хейди, он всё же не желает сильного зла дварфам. Лишь поглумиться.

— Глумление Хейди слишком часто ведёт к гибели и страданиям многих, — возразил лагвёрд.

Допущенный к тайнам Семидесятидвухвратной цитадели, он знал вещи, о которых не знали другие.

— Всё меняет то, что Хейди вошёл в свою статую. Вы забыли, но, когда он делает так, то более не может влиять на дварфов долгое время. Скьель упомянул период, за который камнежор становится полностью взрослым. Это похоже на то, что есть в хрониках Хейди. У нас много спокойного времени впереди, — сказала Фруна.

— Хейди лжец. Он может так ввести нас в заблуждение, — лагвёрд видел надёжное решение. Он был дварфом и не хотел видеть другие. — Смерть Скьеля даст нам веренность.

— Вот только сейчас мы знаем, кто эмиссар Хейди. И знаем, что он может, — сказала Фруна и поставила ещё одну крохотную гирьку за жизнь Скьеля. — Ложь не может прямо противостоять правде. Мы знаем правду. Это делает ложь Хейди бессильной.

— Ты говоришь о том, что Хейди не начнёт новые козни, пока не закончит с этой, — догадался Толкователь. — Нам лишь стоит присматривать за Скьелем.

— Дадим ему три года, — сказал лагвёрд. — А потом сломаем Хейди его затею, сломав его инструмент. Да. Так будет надёжнее.

— Но и присматривать надо очень внимательно, — сказал Толкователь. — У меня есть хороший дварф для этого. Я поговорю с ним. Он не будет отходить от Скьеля ни на шаг. И если Скьель станет делать странные и непонятные вещи, убьёт его.

— На это я могу согласиться, — всё обдумав, сказал лагвёрд.

Фруна тяжело вздохнула. Эмиссаров Хейди за её жизнь в Семидесятидвухвратной цитадели было... десяток? А ведь она узнала эту тайну только благодаря благословению Видры, далеко не сразу. До этого в тайну Хейди было посвещен узкий круг жрецов. И они просто убивали каждого, кто побывал в храме Хейди. И тот отлично развлекался, заманивая туда разными способами их родственников.

Только она поняла, что Хейди может влиять на дварфов и за пределами своего храма. Просто именно в Семидесятидвухвратной ему с этим было проще всего.

Хейди, похоже, редко имел больше одного эмиссара. Видимо, ему не хватало силы на большее. Или он не хотел ничего упускать, наблюдая за ними. Он одаривал их странными дарами, давал странные указания, но всегда они вдруг становились преданны ему. Ложь, разумеется. Ложь, густо замешанная на правде.

Обычно эмиссары Хейди гибли сами в рискованных затеях. Но некоторые оставляли после себя опасные последствия. Один из них создал то, что сейчас называют Свартскардом, объединив пять находившихся рядом цитаделей. И превратил алчность, присущую старателям, из желания пробить новую штольню в желание принудить других дварфов платить «подношения Драгнуру». Те, кто был достаточно далеко, запросили помощи у других крупных хеймов. Конечно же, такая помощь нуждается в оплате, и сейчас похожая система, с назначенными из главных хеймов лагвёрдами-хирдоводами, следящими за честной выплатой подношений, распространилась почти на всех дварфов.

Кончилось всё сражениями дварфов с дварфами. В больших хеймах даже появились дварфы, что только и делали, что охраняли пределы своих хеймов с оружием в руках. И хотя история со Свартскардом произошла ещё до Фруны, она всегда ужасалась, как далеко в будущее могут проникнуть ростки зла, проросшие из спор, брошенных Хейди.

Поэтому она сказала:

— Нам нельзя рисковать. Пусть Скьель живёт. Пусть придумает руны. Но когда пройдёт половина от назначенного ему Хейди срока, он должен умереть.

Все обдумали это. И никто не нашел более надежного решения.