Сопровождающий подвёл меня к боковому залу, где стояли столы. Не обеденные. Рабочие. Длинные каменные плиты на низких основаниях, с изящными, оплетёнными орнаментом желобами по краям, чтобы ничего не скатывалось. На них лежали механизмы, чертежи на кожаных листах, странные устройства, куски камня, рунные плиты с намеченными мелом рунами, инструменты и книги.

Книги были дварфийские.

То есть не книги вовсе, если вы человек и привыкли к мягким страницам. Стопки тонких металлических пластин, скреплённых кольцами или хитрыми шарнирами. Где-то бронза, где-то медь, где-то серебристый металл, похожий на очень светлое железо. Некоторые листы были исписаны рунами так мелко, что я невольно потянулся к ним взглядом, как гравёр, желая оценить, как получилось. И узнать, каким инструментом делали.

За центральным столом, в центре всего этого, сидела Фруна Низкий Свод.

Я ожидал увидеть кого-то вроде статуи. Живую реликвию. Единственную дварфийку из ныне живущих, которую заметили боги. То есть единственную до недавнего времени. До Торва. Что странно, Торв же вроде как вполне обычный дварф. И всё же почему-то я внутри ждал, что она будет выглядеть так, будто уже наполовину стала собственной статуей для Великого Чертога.

Она оказалась просто старой дварфийкой.

Низкая даже по нашим меркам. Широкая. Одета без демонстративной роскоши Фейтхолла, но каждая деталь на ней выглядела так правильно, будто это было математически выверено. Лицо морщинистое, спокойное, тяжёлое. Не доброе в человеческом смысле. Скорее такое лицо бывает у старой бабушки, которая уже видела, как дети падают в колодец, мужчины врут о запасах, мастера портят хорошую бронзу, а своды держатся вопреки расчётам. И поэтому ничему особо не удивляется.

Она подняла на меня глаза.

— Скьель из Медного Горна, — сказал мой сопровождающий, и я вздрогнул от неожиданности.

Совсем забыл о нём.

Я положил руку на сердце, хотя хотелось поклониться. Но тут так не принято. Понял, что не знаю, куда деть вторую руку. Потом вспомнил, что у меня есть борода, и едва не ухватился за неё, как за поручень. В последний момент вцепился в кружку, едва не начав от неё отхлёбывать.

— Фруна Низкий Свод, — сказал я. — Я хотел бы... то есть мне нужно... Я пришёл спросить...

Она ждала.

Это было ужасно. Если бы она перебила, нахмурилась или велела говорить толком, стало бы легче. Но она просто ждала, и от этого слова внутри меня начали вести себя как волокиты у входа в опасную рощу. Толкались, мешались и пытались собраться вместе, но только разбегались всё дальше в разные стороны.

— Я хотел бы выучить руны, — наконец выдавил я.

Немного подумал. И добавил:

— Особенно те, что творят волшебство.

И застыл.

Ну, вроде как они тайные. Я ожидал, что все на меня обернутся и посмотрят с удивлением. Дварфийки за столами продолжили работать. Охрана продолжила не быть охраной. Вода продолжила капать в бассейн. Фруна спокойно кивнула.

— Многие приходят за этим. Я тебе могу дать лишь основы, — сказала она.

Я почувствовал, как уши начинают нагреваться.

— Я не совсем... не с самого начала. То есть я знаю знаки. Некоторые. Как гравёр. Но не понимаю, почему они работают. И мне надо понять, как...

Я замолчал, потому что едва не сказал: «как наполнить руны магией». Слишком амбициозно для простого дварфа. И попахивает существом. Первое уже очень плохо, но за второе точно выставят во тьму.

Фруна смотрела всё так же спокойно.

— Я знаю лучше, — сказала она.

Я моргнул.

А вот она от скромности не страдает. Волнение и смущение на секунду сменились лёгким раздражением.

— Что знаете?

— Тебе нужны не скрытые руны. Тебе нужны основы. Так ты найдёшь их сам, если окажешься достоин.

После этого она повернулась к одной из учениц и сказала несколько слов. Та тут же ушла в боковую нишу. Не побежала, конечно. Дварфы почти не бегают, если поблизости нет угрозы детям, обвала или особенно хорошего пива. Но пошла быстро.

Фруна указала мне на каменный табурет напротив.

— Садись. Когда дварф стоит с таким лицом, ему надо сесть и выпить пива. Это помогает разговору.

Я обдумал её слова и признал, что в них немало мудрости. Я сел. Одна из девушек поставила передо мной небольшой бочонок. Кружка у меня, разумеется, всегда с собой. А теперь я мог её пополнять.

Ученица вернулась с книгой, едва я успел сделать пару глотков. Я, даже с некоторым сожалением, повесил кружку обратно на пояс и принял книгу.

Бронзовые страницы, тонкие, но всё равно тяжёлые, были собраны на трёх кольцах. Обложка тоже бронзовая, с накладками из меди и тёмного камня.

Ни названия. Ни подписи мастера. Ни красивой рамки. У дварфов это означало, что вещь или совсем обычная, или такая важная, что украшать и подписывать её мастер постеснялся.

Фруна сидела довольно далеко, через стол. Она всё это время копалась в чертежах, изредка отпивая из своей кружки. Услышав, как звякнула бронза книги в моих руках, она тут же отозвалась:

— Открывай.

Я осторожно поддел первую страницу. Бронза была приятной и тёплой. На первой странице ровный квадрат из рун. Очень примитивных, похожих на те знаки, которыми мы помечаем важное на стенах опасных тоннелей. Черты, сходящиеся под разными углами. Вот отличие: у некоторых попадается маленький кружок на пересечении двух из них. Его трудно гравировать или вырезать в камне, в рунном алфавите или путевых знаках такого нет.

— Это всё руны Основы. Переверни страницу и найдёшь пояснения к первой.

Я перевернул. Действительно, первый знак, и под ним несколько строк рунного текста. Более привычных. Я прочитал их и почувствовал себя не особенно умным.

Фруна, кажется, заметила.

— Вначале была Основа. Потом мы придумали, чтобы они соответствовали слогам. Потом цифрам. Дварфам надо было считать долги, помечать склады, писать имена и события. Для пометок за стенами мы использовали более простые знаки, совсем мало похожие на Основы. Всего Основ шестьдесят четыре, и их трудно запомнить. Поэтому я дам тебе книгу. Не торопись. Сначала прочитай всё и спроси, если что-то не поймёшь.

Я снова глянул на первый лист. Основы местами выглядели как иллюстрации к задаче из учебника геометрии. Не хватало только нескольких линий, чтобы треугольников наделать. Я открыл страницу с первой руной и начал читать. Как я и ожидал, это было пояснение. Но не такое, какого я ожидал. Не внятное. А дварфийское.

«Это ход».

Я озадаченно посмотрел на Фруну. Разумеется, она ожидала этого взгляда. Отхлебнула пива и ласково, терпеливо начала говорить:

— Не проход. Не тоннель. Не дорога. Ход. Разница важна. Проход существует в камне. Ход существует в действии.

Я закивал от смущения. Перелистнул страницу.

«Это упор».

Опять удивлённый взгляд на Фруну. Опять сомнительное объяснение:

— Это не крепь. Крепь делают из камня, грибнины и чего-то другого, что есть под рукой. Упор — это то, что не даёт изменению стать падением.

Я сдержался и не стал кивать.

Фруна продолжала спокойно, как добрая бабушка, которая объясняет ребёнку, почему не надо пить из бочки с травильным раствором. Только иногда в её речи возникали слова, от которых хотелось позвать Браска.

Я просто читал дальше, стесняясь расспрашивать.

«Сопряжение. Задержка. Отдача. Направленное истончение. Память формы. Предел скольжения. Сопротивление переходу».

Я смотрел на знак.

Сопротивление переходу.

Внутри моей головы что-то тихонько щёлкнуло.

— Сопротивление? — спросил я у Фруны и зачем-то показал ей страницу.

— Да.

— То есть... как камень сопротивляется кирке?

— И как вода сопротивляется руке. И как борода сопротивляется расчёске, если её не смазать. И как старый обычай сопротивляется новой нужде.

Я быстро перелистнул страницу, открыв следующий знак.

«Направление силы».

«Вектор», подумал я.

И тут же замер.

Слово было человеческое. Совсем человеческое. Из другого мира, где люди рисовали точно такие же стрелочки на доске. Но смысл вдруг лёг на дварфийский знак так точно, что мне стало не по себе.

Я перевернул страницу.

«Запас жара», гласили слоговые руны под знаком.

«Энергия», подумал я.

Следующая.

«Потеря в пути». Сопротивление. Или трение.

Следующая.

«Мера поворота действия».

Я даже не стал искать человеческое слово. Их было несколько. Момент. Угол.

Основы не были буквами. И не были слогами.

Они были понятиями. Не вещами, а способами, которыми вещи ведут себя в мире. Просто объяснялись они языком цивилизации, которая жила под землёй, в крепостях. Поэтому вместо «энергия» они говорили «запас жара» или «сила, ещё не ставшая работой». Вместо «вектор» говорили «куда толкает камень, если дать ему выбор». Вместо «сопротивление» говорили «упрямство материала».

Не всё сразу стало понятнее. Не сразу. Нет. Но я начал спрашивать.

Мы провели за книгой много времени. Сколько, не знаю. В Подземье вообще трудно со временем, если не следить за гонгами. Нам приносили пиво. Потом еду. Потом снова пиво. Ученицы приходили и уходили. Кто-то задавал Фруне вопросы. Она отвечала коротко, не повышая голоса.

Один раз она сделала мне знак подождать. Группа взъерошенных мастеров принесла ей здоровенный чертёж подъёмного механизма, и она, выслушав их жалобы на то, что опять сломался бронзовый палец, сказала:

— Попробуйте другой, — одновременно она подала знак одной из помощниц. — Дай им коническую зубную передачу. Отлейте и посмотрите, как будет держать нагрузку.

Мастера унесли новый чертёж с выражением лица, с каким уносят лекарство для родственника, которое может вытащить его с того света.

Я листал бронзовую книгу, и постепенно в голове возникало странное ощущение. Будто я всю жизнь смотрел на руны как на красивые узоры со смыслом. А теперь оказалось, что внутри спрятаны какие-то механизмы, рычаги или, даже вернее, формулы.

За очередной кружкой пива Фруна вдруг спросила:

— Зачем тебе это?

Я застыл.

Вопрос был сказан ровно. Без нажима. Без подозрения. Даже мягко. Но он ударил быстро и точно, как лопата Торва.

— Ну... — сказал я, пытаясь скрыть ошеломление.

И всё.

В голове сразу возник красивый, крепкий, почти правдивый ответ. Что я гравёр. Что мне интересно. Что после Оракула я понял, как мало знаю. Что хочу быть полезен. Можно даже накинуть, что руны нужны в дороге. В работе, лучше в работе. И вообще, времена странные. Благословение Торва, Фруна, Фейтхолл, Вавеллит, святилища, камнежоры, да и вообще.

Я даже открыл рот.

И тут тело Скьеля решило, что предательство рода, богов, бороды и собственного достоинства в список сегодняшних дел не входит.

У меня вспотела спина. И ладони. Потом почему-то нос. Нос не вспотел, нет. Он зачесался. Ужасно. Так, будто на нём внезапно вылупились очень маленькие прыгунки и начали там строить гнездо. Глаза метались по сторонам, как будто я следил за арбалетными болтами во время перестрелки. Горло пересохло. Я сглотнул. Потом понял, что сглотнул слишком громко. Потом понял, что молчу слишком долго. Потом понял, что теперь уже точно выгляжу как ребёнок, который стоит рядом с разбитой кружкой и собирается рассказать, что это она сама упала.

Фруна ждала.

— Я... — начал я и почесал нос.

Она посмотрела на мой палец. Я немедленно убрал руку.

— Я хочу быть полезен, — сказал я.

Фруна молчала.

Я почувствовал, как у меня краснеют уши. По-настоящему. Горят. Проклятая дварфийская физиология. Человеку врать, конечно, тоже неприятно, если он не профессионал. Но человек хотя бы может сделать лицо кирпичом и надеяться, что прокатит. Дварф, похоже, когда врёт уважаемой старухе, превращается в сигнальный фонарь.

— Нет, — выдохнул я. — Не так.

Фруна чуть наклонила голову.

Я посмотрел на бронзовую книгу. На шестьдесят четыре Основы. Осторожно перевернул наугад несколько страниц. Посмотрел на знак запаса жара. На свои мокрые пальцы.

— Мне нужно наполнить руны магией, — сказал я.

Я заставил себя продолжить:

— Мне это велел бог. Лофт. Или тот, кто назвался Лофтом. Восьмой, статуи которого отворачивают от света везде, кроме как тут. И он поставил срок. Я не понимаю, как это сделать. Я даже не понимаю, что именно он хочет. Но обещание я дал. А обещание, данное богу, как я понимаю, лучше не носить с собой в мешке слишком долго.

Фруна смотрела на меня. Всё ещё как добрая бабушка.

— Такое случается, — наконец сказала она. — И что ты будешь делать теперь?

— Пробовать, — пожал я плечами.

— Может, он сказал тебе что-то ещё? Показал, как именно это сделать? — спросила Фруна.

— Нет. Не успел. Он разозлился на меня и чуть не задушил. Статуей, — я вздохнул. — А, хотя нет. Ещё до этого Лофт сказал, что у меня просто само получится.

— Хейти. Его зовут Хейти, — сказала Фруна. — Значит, это не он сказал тебе прийти ко мне?

— Нет, я сам. Подумал, что кто может знать...

— Может, он велел тебе пойти куда-то ещё? Что-то узнать? Сделать? — Фруна перебила меня, кажется, даже не заметив этого. Она цепко смотрела мне в глаза.

Я задумался.

— Нет, — наконец ответил я. — Не припоминаю такого. Только придумать новые руны, которые творят волшебство.

— Это хорошее дело, — сказала Фруна. — Или пока выглядит таким. Что ты сам думаешь делать теперь?

— Попробую начертать руну, — сказал я.

— Сделай это прямо сейчас, — Фруна ткнула пальцем. — Вон там у нас есть место гравёра.

Место гравёра у Фруны оказалось таким, каким и должно быть место гравёра, если его делали дварфы, которые знают цену порядку и совсем не знают цену пустому месту.

Верстак был низкий, тяжёлый, каменный, с бронзовыми накладками по углам. По краям шли желоба для стружки. В них уже лежала тонкая медная пыль, заботливо сметённая в сторону. Над столешницей висела лампа на шарнирной бронзовой руке. Шарниров было больше, чем нужно, зато каждый двигался мягко, как мысль мастера после третьей кружки. На стене перед верстаком висели небольшие пластины с образцами реза: прямой, косой, глубокий, поверхностный, двойной, с поднутрением, для меди, для бронзы, для мягкого золота, для камня с вредным характером.

В общем, нормальная дварфийская обстановка. Всё на месте. Всё тщательно подогнанно. Всё украшено. Ведь вещь без узора это не красиво. А мы ценим красоту.

Разумеется, у меня с собой был пенал.

Не большой. Просто на всякий случай. Дварф, который ходит без любимых инструментов своей професии на поясе, странный дварф. Либо у него они большие и приходится носить в мешке. Мой пенал был из плотной грибнины, окованной бронзой, с внутренними гнёздами под резцы. Я раскрыл его, аккуратно выложил на ткань три любимых штихеля, тонкий разметочный стилус, крючок для снятия стружки, маленький молоточек и гладилку. Потом поставил кружку в специальный держатель сбоку от верстака.

Держатель был правильный. Глубокий. С подпружиненной бронзовой лапой, чтобы кружку не сшибить локтем. Я сразу проникся уважением к месту. Тут понимали, что вдохновение вдохновением, а пиво ронять нельзя.

Одна из учениц принесла мне медную пластину. Небольшую, толщиной с хороший ноготь, уже отожжённую и очищенную. Примерно такие использовали для нагревательных рун. Ещё она положила рядом кусок выделанной кожи и стилус для черновика.

Я сел.

Взял стилус.

Посмотрел на медную пластину.

Пластина посмотрела на меня в ответ всем своим медным безмолвием.

И вот тут, как назло, в голове не оказалось ничего, кроме:

Е равно эм цэ квадрат.

Я уставился в кожу.

Е равно эм цэ квадрат.

Великая формула из моего мира. Почти магическая. Одна из тех вещей, которые даже полный болван знает, потому что видел на футболках, кружках, постерах, мемах и в кино про очень умных людей. И тебе тоже очень нравится, потому что тебе эта формула проста и понятна. Пока ты не узнаешь, что это квинтэссенция пухлой книжки сплошных математических расчетов, где одно вытекает из другого. Теория мироздания основанная на чистой метаматематике.

Эйнштейн смотрел на меня из глубин памяти, высунув язык. Видимо, тоже не знал, что делать с дварфийскими рунами.

Хотя, этот псих бы что-то придумал. Мне бы малость его безумия.