Вернувшись в Раудмаль, я почти сразу понял, что счастье существует. И это не идиотский белый песок и солнце. Даже не слова любви, произносимые нежным голосом. Оно было низким, каменным, тяжёлым и стояло у стены в мастерской.

Верстак.

Мой верстак.

Не временное место за чужим столом, где каждый резец лежит не там, каждый в мастерской делает вид, что не считает царапины на своей столешнице. Нет. Настоящее рабочее место. Выделенное. Под меня. С креплениями, лампой на бронзовой руке, полкой для пластин, желобом для стружки и даже держателем для кружки.

Я некоторое время просто стоял и смотрел.

Грим, кажется, сказал что-то за моей спиной. Я не расслышал. Возможно, это было важно. Возможно, он сообщил, что нас осадил Старый Враг, свод пошёл трещинами, а Орм украл всё пиво в радиусе трёх переходов и нам надо бежать его ловить. Но в этот миг передо мной был верстак, и мир временно сузился до правильной высоты столешницы.

Столешница была почти идеальной.

Почти.

Я провёл пальцами по камню и нашёл едва заметную неровность у правого края. Не опасную. Не мешающую. Но теперь я знал, что она там есть. Это было приятно. Хорошее рабочее место должно иметь один маленький недостаток, чтобы мастер мог сразу начать с ним внутреннюю вражду и почувствовать себя дома.

— Тебе подходит? — спросил кто-то.

Я понял, что улыбаюсь.

Это было несколько неприлично. Без явного повода и слишком широко. Я немедленно нахмурился, чтобы сохранить достоинство, но поздно. Торв уже заметил и довольно хмыкнул.

— Он сейчас начнёт мурчать, как кошка, которую гладит дварфийка! — объявил Торв, и я услышал тихие выдохи.

Так мы привыкли смеяться во тьме.

— Дварфы не мурчат, — машинально ответил я.

Это только вызвало новую волну хохота шёпотом.

Я разложил свои инструменты. Переставил резец для камня на палец левее. Нет. Вернул обратно. Потом поставил кружку в держатель. Проверил, не мешается ли под локтем если повернуться. Снял. Поставил снова. Держатель был сделан умно: кружка входила плотно, но не застревала. Её можно было взять одним движением, не отрывая взгляда от работы. Кто бы ни делал этот держатель, он понимал жизнь.

Проверил лампу. Бронзовая рука держала её на трёх шарнирах. После Фруны я уже не мог смотреть на шарниры спокойно. В каждом виделась возможность. Места под линии, которые ещё не стали рунами, но уже дразнили пальцы.

Тень от резца должна падать не на линию, а рядом. Иначе потом сидишь, как глупый короткобород, и режешь темноту.

Я сел.

Потом тут же встал.

Сиденье было хорошее, но я не отрегулировал расстояние до верстака. Нельзя начинать работу, если сидишь неправильно. Это отвлекает и утомляет. Я подвинул табурет. Сел снова. Положил руки на стол.

Вот, теперь правильно.

В голове уже теснились знаки. Если получится повторить ту же руну. Если я не случайно нацарапал удачную глупость у Фруны. Или попробовать сделать иначе? Другую руну? Я успел трижды набросать новую руну и трижды смыть её, прежде чем у меня начал зарождаться новый замысел. После этого я стирал только некоторые части. Потом перерисовал начисто. Подправил. Остался доволен. Начал переносить на медь, и меня кто-то грубо потряс за плечо.

Я вскочил, чтобы ударить. Но Торв этого ожидал и успел отскочить.

— Тревога, — сказал он. — Нам следует вооружиться и прийти к нижне-южному проходу. Туда подошёл отряд Свартскарда.

Он уже был в своей новой кольчуге с железной чешуёй на груди. Внимательно посмотрев мне в глаза, он убедился, что я его понял. После чего ушёл прочь.

Я обернулся на верстак. На недоведённую до конца черту на меди. И почувствовал, как от ярости мне становится больно внутри головы.

Война — это когда тебе не дают доделать работу.

Я развернулся, не став собирать инструменты, и зашагал в жилые палаты. Мне выделили одну поблизости, это было близко. Я собирался убить всех, кто мне мешает, и вернуться как можно скорее.

Мне всё же пришлось вернуться на полпути за кружкой.

Главного свартскардца звали Варгн, и у него был безобразный шрам на скуле. Это мне сообщил Орм вполголоса. Он всегда успевал узнать больше других. И это был не отряд, а послы.

Варгна и остальных не пустили дальше первой двери. Старейшины Раудмаля говорили с ним через щели стрелковых галерей, а закованные в железо аристос стояли перед второй дверью. Нам места не хватило, но старейшинам приходилось говорить громко, как и Варгну. мы слышали из-за спин передних. С ним было всего десяток человек. Уже знакомые мне брони — зачернённая бронза, только местами оставленный благородный металл.

— О его приходе знали заранее, но нам не сказали, — пожаловался Орм. — Я только начал смешивать ингредиенты...

— Тише, — рявкнул Грим.

Мы не успели к самому началу разговора. Похоже, нас вообще не собирались звать. Но из тьмы на звук голосов выполз оголодавший здоровенный ползун, и свартскардцам пришлось ждать, прикрывшись щитами, пока его пристрелят из арбалетов. А он, тварь, живучая, попасть надо в голову. Пришлось повозиться, и всё равно кончилось тем, что один из сотников Раудмаля, Хродн из рода Тусклых Фонарей, славных своими походами во тьму, вышел вперёд.

Второй, Орвек, остался командовать аристос у прохода в цитадель.

Хродн хладнокровно подошёл к мечущемуся ползуну, который устал биться в щиты свартскардцев и уже просто истекал кровью, в силу своей тупости не понимая, что можно убежать так же, как пришёл. Ловким ударом копья Хродн пронзил его голову. Ползун забился в агонии. Хродн многообещающе посмотрел на свартскардцев, нацелил на них копьё и шагнул к ним.

Остальные подняли щиты, но Варгн шагнул ему навстречу.

У свартскардцев не было с собой копий. А другое их оружие было медной проволокой примотано к поясу. Как знак, что они пришли не для боя. Примотано так, чтобы при желании можно было легко сорвать. Но тогда это могло бы сойти за нарушение обязательства не доставать оружие.

Копьё Хродна смотрело прямо в лицо Варгна. Свартскардец запрокинул голову и раскрыл рот в демонстративном беззвучном хохоте. Получилось кривовато из-за шрама на скуле.

— Вот условия боя, на которые вы согласны?!

Варгн пришёл бросить вызов. Вернее, так бы мог сказать я. Он предложил сойтись в схватке за давно оспариваемую Свартскардом каверну. Два Горла.

За возлияниями в Великом Чертоге нам уже давно рассказали в подробностях эту наглость Свартскарда — претендовать на всю каверну. В стенах каверны было аж четыре цитадели, и только две из них принадлежали к союзникам Свартскарда. Долгое время Два Горла ничем не отличались от любой другой спорной полости: было много проходов, ведущих в другие каверны, помимо двух больших, по которым через неё протекала река. Однако с годами дварфы постепенно засыпали большую часть, и теперь каверна стала достаточно безопасна. Правда, иногда туда приходили большие. Потому что там была огромная роща грибнины.

Очень лакомый кусок Подземья.

И теперь Варгн предлагал сойтись в бою за неё. Но чтобы не лить лишней крови, это будет битва сотни на сотню. Победитель оставит право на всю грибнину себе.

Сомнительная затея, как по мне. Это не лес на поверхности. Лесника там не посадишь. Даже вырубить и уволочь к себе в проходы будет сложно. Воспользоваться плодами победы и проследить за честностью выполнения договора будет затруднительно. Но дварфы в большинстве своем верили слову. Ведь нарушить его ужасный позор. Они пока еще не поместили себе в голову, что есть разные дварфы. И одни вполне могут ненавидеть вас просто потому что у них другой бог. И вы богаче. И даже за то, что вы верите их слову.

— Я просто стараюсь не упускать возможность убить гнусную тварь! — прорычал Хродн. — И ты именно такая. Ты вор, что пытается украсть наше. А ещё ты задумал подлость. Но ты свартскардец, и потому ты слишком ловко владеешь языком, чтобы я мог поймать тебя на лжи.

Варгн остался на удивление спокоен, хотя его спутники звенели щитами и рычали от возмущения.

— Это ваш ответ?

— Мой ответ сейчас воткнётся тебе в бороду! — если Хродн планировал спровоцировать Варгна, пока получалось ровно наоборот. Он уже почти лаял, а не говорил. Из разреза его шлема вылетели слюни. Я забеспокоился, не заплюёт ли он себе бороду.

Варгн равнодушно отвернулся от него, повернувшись к стрелковым галереям.

— Я хочу узнать ответ Раудмаля. Хотите ли вы решить спор честной битвой, чтобы спорное досталось достойному? Или вы уже знаете, кто достоин?

У Варгна была чёрная борода. Красит он её, что ли?

Старейшин в Раудмале было всего шестеро. Как и в Фейтхолле, они не были старейшими. Короткий бурный спор на стрелковых галереях закончился. И сверху донеслось:

– Сто лучших против ста лучших, – сказал один из старейшин. – В месте, которое будет названо перед свидетелями. Без стрелков. Без скрытого хирда. Без удара в спину. Свартскард отвечает своей честью?

– Свартскард отвечает своей честью, – повторил Варгн.

– И Раудмаль выйдет на бой.

Свартскардцы ударили кулаками по щитам. Один раз. Сухо, глухо, как падающий камень.

Варгн склонил голову.

– Пусть спорное достанется достойному.

– Нет, – сказал Хродн.

Варгн посмотрел на него.

Хродн убрал копьё от его лица, но не отвёл далеко.

– Достойному достанется право хоронить своих.

Варгн снова раскрыл рот в кривом беззвучном смехе.

Свартскардцев, разумеется, не стали приглашать внутрь. Они ушли, как пришли. Под погашенным щитом, с оружием, перемотанным медной проволокой, с пустыми лицами дварфов которые не верят ни одному сказанному тут слову.

Отдельный вопрос, как они добрались до самого Раудмаля, учитывая, что очень трудно пройти через владения дварфов, не заходя в цитадели. Спросить мне было не у кого, так что я оставил вопрос при себе.

Потому что человеческая моя сторона подозревала: часть всего происходящего — спектакль.

Но я плохо понимал, кем и для кого устроенный.

После ухода послов Свартскарда в Великом Чертоге было собрание старейшин. На нём присутствовало множество дварфов, и я впервые видел, чтобы здесь вместе собиралось примерно поровну дварфов и дварфиек.

Мы, на правах аристос, стояли у ног предков, за спинами старейшин. И впервые я видел дварфов с оружием в Великом Чертоге.

Великий Чертог Раудмаля был сильно ниже, чем в Фейтхолле. Тёмные стены, два ряда массивных опор, делящих пространство, низкий тяжёлый свод. Но при этом он был гораздо шире и длиннее. Массивные каменные столы было трудно отодвинуть, поэтому дварфы стояли прямо на них.

Тут было не меньше тысячи, может даже двух, взрослых дварфов. И дварфийки занимали видное место. Как я обратил внимание, именно они смело первыми взошли на столы.

Старейшины стояли перед ними.

— Нельзя верить свартскардцу, — сказал один. — Надежда на их честь может обойтись нам слишком дорого.

— Нельзя и отказать ему, — сказал другой. — Ведь если мы откажем, многие решат, что мы страшимся. И от нас могут отвернуться союзники.

— Нельзя и надеяться, что это остановит нападения Свартскарда на наши граничные крепости, — продолжил третий.

Наконец вступил четвёртый. С самым зычным голосом:

— И потому мы примем бой!

В таком море людей был бы непрестанный гул. Дварфы вели себя тише. Но зато шумели синхронно. Тысячи суровых одобрительных выдохов слились в рычащий гул, который волной прокатился по залу, разбился о стены и обдал нас эхом.

Да, это была бессмысленная затея. Никто не верил, что Свартскард сдержит слово. Но Раудмаль жаждал открытой битвы.

— Также нам лучше думать, что нас ждёт западня, — сказал первый старейшина.

— И потому мы собираем хирд и рассылаем гонцов по всем союзникам! — снова вступил зычный. — И мы ответим железом на любую их подлость!

Снова одобрительный вздох, слившийся в рык огромного зверя.

— Так изберём же сотню лучших из лучших! — заключил старейшина.

Всё уже было готово. Из тени вынесли бочонок для пива.

— Там девяносто восемь белых камней. И в два раза больше чёрных. Вытянувший белый встаёт к той стене, — распорядился Орвек.

Тем самым он с головой выдал, что сам уже был в курсе того, что будет происходить. По крайней мере, мне и Орму это было очевидно. Мы понимающе переглянулись.

— Зачем жребий?! — не по-дварфийски громко возмутился Торв.

Его злой бас прокатился по Великому Чертогу, заставляя дварфов оборачиваться.

— Разве не очевидно, что...

— Чтобы никого не оскорбить отказом, — шикнул на него Грим. — Молчи.

Аристос потянулись к жребию. Они шли по одному, выстроившись в быстро движущуюся очередь. Опускали руку в бочонок, отходили на несколько шагов, разжимали кулак и смотрели на камень.

Потом кто-то, радостно улыбаясь, шёл туда, куда ему показывал Хродн. Сотники понимали, что имеют дело с дварфами, и дварфы оправдывали их ожидания: слишком зацикливались на жребии и забывали, куда надо идти после него.

Вытянувшие чёрный не стеснялись проявлять недовольство. Первые ограничивались возмущённым ворчанием. Потом один испустил сдавленный крик злого разочарования и с такой силой бросил черный камень о пол, что тот раскололся с треском и разлетелся как шрапнель. После чего так стали делать все, кто вытягивал черный жребий.

— А почему девяносто восемь? — вдруг встрепенулся Браск.

Он всегда лучше видел цифры, чем дварфов за ними.

— Ведь надо сто!

— Потому что, кажется, очевидно: оба сотника пойдут в бой. Ни один из них никогда не согласится остаться, — неожиданно рассудительно ответил Стур.

Тут очередь дошла до нас, но Орвек внезапно преградил нам путь. Вежливо, но непреклонно.

— Мы уважаем и ценим вас, хирд Грима. И не сомневаемся в доблести каждого из вас так же, как в своей. И всё же подумайте. Как мы можем допустить к такому делу не хеймаров Раудмаль-хейма?

После недолгого размышления все, даже Торв, признали очевидную правоту сотника.

Хотя я вот, например, поспорил бы.

К одному из аристос, вытянувший белый жребий, судя по бороде совсем молодому, выбежала дварфийка и, зардевшись почти до помидорного цвета от стыда, вдруг надела на него ожерелье.

Женское украшение. Под бородой его всё равно не видно.

Она спряталась в толпе, но почти сразу из толпы появились другие. Они подбегали к вытянувшим белый жребий, снимали с себя украшения, чаще всего ожерелья из самоцветных камней, надевали на воинов и убегали прочь, гонимые ужасным смущением.

В поход мы выступили через три дня.

Всё это время аристос тренировались и ели.

Тренировались и мы, но не с ними: под начало Грима встало сто двадцать клееваров. И уважаемые седобородые мастера, и совсем короткобородые юнцы.

Трудно сказать, чего в этом было больше: уважения или пренебрежения. С одной стороны, несомненно, доверить нам столько хеймаров — уважение.

Но это были клеевары.

Они ужасно пахли. Хотя это не главное, но важно.

Один из этапов производства хитинового клея выглядел так: в каменный чан кладут дроблёный панцирь, заливают кислым грибным рассолом и добавляют «кислушку» — закваску из слизистого гриба, который растёт на отходах пивоварения. Такие чаны стараются ставить подальше от Великого Чертога и родовых галерей. Вскоре чан начинает громко шипеть: внутри кислота ест минеральную часть панциря.

Важно сделать хорошую вентиляцию и правильно установить над чанами уловители газа, потому что запах он даёт не только ужасный, но и опасный для жизни в сильных концентрациях.

К запаху мы привыкли быстро. В конце концов, в Медном Горне было много камнежоров. И мы делали много клея. Для этого, помимо долгого, примерно в год, «маринования» переработанного панциря в специальной плесени, где важно следить за влажностью и равномерностью её роста, мы использовали ещё и аммиачные башни.

В общем, там моча и гуано.

Получали едкую щёлочную жидкость. Она явно слабее хорошей промышленной щёлочи моего мира. Зато она есть. Это даёт Медному Горну медленный, грязный, но массовый процесс. Когда я был короткобородом, меня иногда звали туда на помощь. Так что меня ужасным запахом было не испугать.

Похоже, и у остальных с этим проблем не было.

Нет, что заставляло нас иногда морщиться в клееварах, так это то, что в их бородах угадывался сероватый оттенок из-за вездесущей пыли от панцирей камнежоров. Самый первый этап — смолоть их в муку.

Впрочем, через три дня мы привыкли и к этому. К тому же, в отличие от многих, у всех наших клееваров были очень хорошие щиты: шесть слоёв грибнины и прочного волокна, выделенного при ферментации из хитина, проклеенные твёрдым хитиновым клеем. Сравнительно лёгкие, хоть и маловатые на мой взгляд, круглые щиты, окованные по ободу полосой железа.

А у десятка мастеров были даже сделанные из такого же композита грибные доспехи. Большие доски-нагрудники, похожие на чешую дощечки, защищающие плечи, живот и ноги до середины бедра, и даже наручи.

При всей своей сомнительности такие доспехи были красивы. Клей мог быть разных цветов, а поверху они покрывали свои доспехи слоем, похожим на лак. И прочным, как какой-то пластик.

Мы выпросили одну дощечку на пробу и после нескольких экспериментов убедились, что пробить её явно труднее, чем бронзовую кирасу Свартскарда.

Вот только эта штука была легче минимум в два раза.

На вопрос, могут ли нам сделать такую броню, мы получили ответ, что это возможно. Но займёт время, за которое камнежор вырастает из только что вылупившейся личинки до полностью взрослого. В основном потому, что для этого нужно было собрать волокна, остающиеся после ферментации хитина, а они нужны всем. Я немного разозлился при этих словах. Не на клееваров, а на Свартскард. У меня тут сроки, а он со своей войной.

Но мастера пообещали, что подарят нам свои доспехи, если мы победим.

В общем, мы подружились.