Дварфам определённо не хватало немного предприимчивости. В моём мире из такого Оракула сделали бы религию. Вернее, в современном для меня мире это был бы аттракцион, приложение, в котором ещё для полного функционала надо купить платную подписку, и отдельный тариф «срочное пророчество», чтобы не ждать лимитов. Тут же всё было организовано примерно как производство хитинового клея. Эффективно, торжественно, с важными технологическими паузами и деталями, которые выглядели частью обряда.

Собственно, Оракул оказался большой и богато украшенной плитой, довольно похожей на те, что стояли на больших общих кухнях. Только кухонные плиты помогали готовить еду, а эта, как считалось, доводила до съедобного состояния решения.

Десятка полтора медных пластин были прикрыты аккуратными камнями, нагревшимися настолько, что горячий воздух лился вверх, как расплавленное стекло, размывая очертания предметов и делая происходящее несколько нереальным. И это было почти единственное в Оракуле от всякой волшебности. Почти, потому что камни грелись не от угля, не от масла и не от жар-желе. В глубине плиты, под слоями зелёного медного камня, горели руны.

Горели они, разумеется, не пламенем. Просто линии в камне были краснее остального, будто кто-то спрятал под толщей породы закат, который заблудился в Подземье и теперь, грозно алея, пытался выбраться наружу.

Очередь деловитых дварфов с небольшими, особым образом подготовленными пластинками от панцирей камнежоров двигалась мимо Оракула. Никто не падал на колени. Никто не закатывал глаза. Никто не взывал к богам так, будто те плохо слышат. Дварфы вообще не любили зря шуметь перед теми, кто и так сильнее.

Подходящий к Оракулу дварф держал табличку обеими руками, некоторое время молча смотрел на неё, потом бормотал в бороду вопрос. Не громко. Не для окружающих. Может быть, даже не для богов. Скорее для самой таблички, чтобы она знала, по какому поводу ей сейчас трескаться.

Жрец в аккуратном переднике и со здоровенными щипцами с плоскими губками выхватывал табличку прямо из рук и бросал на раскалённые камни. Второй, стоявший с другой стороны, выжидал ровно столько, сколько полагалось, подхватывал её и опускал в аккуратную квадратную ёмкость, наполненную водой.

Табличка с шипением и хрустом трескалась. Не разваливалась, нет. Именно трескалась. По ней разбегались тонкие, резкие линии. Некоторые прямые, некоторые угловатые, некоторые пересекались с неожиданной гармонией. Будто их заранее наметила рука мастера, но с желанием казаться случайностью.

После этого табличку вытаскивали из воды и отдавали страждущему.

Дальше начиналась самая важная часть. Дварф отходил в сторону, садился на каменную скамью и долго смотрел на трещины. Иногда один. Иногда рядом с жрецом-толкователем. Иногда с несколькими родственниками, потому что если уж получить совет богов, то в тесной компании удобнее спорить, что именно они имели в виду. А они именно что спорили, не принимая особо полученные советы на веру.

Мимо меня прошёл дварф, судя по оттенку бороды, издалека. Он держал свою табличку перед лицом и бормотал себе под нос:

– Ну конечно, конечно, надо было добавить молотый мирабилит... И настаивать. Настаивать дольше. Почему тут написано «жёлтый»? Нет, жёлтый – это глупо. И помолоть мельче. Точно, молоть на жёлтой мельнице!

Я взглянул на его табличку. Её покрывали рубленые, пересекающиеся трещины, похожие на руны. На мой взгляд, там с тем же успехом можно было прочитать: «купи жене новую кружку» или «не доверяй Орму, если он улыбается». Но дварф был совершенно уверен, что получил точный производственный совет по составу какой-то смеси.

И, что хуже, возможно, так оно и было.

Дварфы не называли это предсказанием. Предсказание – это когда тебе говорят, что случится. А дварфу это без толку. Они точно знают, что однажды свод где-то в крепости рухнет. Нужно знать, откуда лучше новые крепи ставить, в какую сторону пробить штольню, чтобы найти полость, и кого вовремя дёрнуть за бороду, чтобы на складе было необходимое для непредвиденного.

Оракул был нужен дварфам не как окошко в будущее. Хотя технически именно этим и являлся, потому и Оракул. Но дварфам от него было нужно, чтобы он давал направление удара.

Когда подошли мы, толпой огромной, жрецы со всем уважением организовали проход вне очереди. Не потому, что воины важнее ремесленников. Просто если три десятка вооружённых дварфов стоят у тебя за спиной и молчат, очередь сама начинает понимать, что у богов сейчас срочное дело.

Два сотника вместе взялись за золотую табличку.

Она заметно отличалась от слегка изогнутых кусочков хитина у остальных. Толще, тяжелее, непривычно гладкая, без всяких украшений. Золото держало магию лучше меди, но и стоило так, что обычный дварф предпочёл бы спросить совета у потолка пещеры и успокоиться на этом, чем бросать такую вещь на раскалённые камни.

Сотники пробормотали вопрос в бороды.

Жрец принял табличку осторожнее, чем принимал остальные. Положил её на камни не броском, а почти с поклоном. Горячий воздух дрогнул. Руны под плитой налились красным. Мне показалось, что даже камни вокруг на мгновение стали ярче.

Не надо быть дварфом, чтобы ожидать: золото расплавится и потечёт.

Вместо этого табличка начала съёживаться, как фольга. Медленно, нехотя, будто невидимые пальцы сминали её с краёв к середине. По мягкому металлу пошли складки. Они вставали рёбрами, ломались, пересекались, углублялись. Некоторые линии возникали прямо на глазах, как трещины на льду, только льдом было золото, а холод заменял жар богов.

Жрец подхватил табличку щипцами и опустил в воду.

Шипение вышло такое, что несколько воинов одновременно машинально повели плечами, будто стряхивая щит со спины, наполнив зал тихим металлическим позвякиванием украшений в бородах.

Когда табличку вынули, она больше не была гладкой. Пожёванная огнём, смятая, покрытая складками и трещинами, она выглядела как маленькое поле битвы, на котором сражались руны.

Будучи гравёром, я удостоился чести взглянуть первым.

На ней, к моему потрясению, чётко читались знаки. Не все. Некоторые были кривыми, некоторые оборванными, некоторые складывались так, будто бог писал в темноте и очень торопился. Но это были руны. И они даже собирались в слова.

С ошибками.

Впрочем, учитывая, что слова буквально сложились из складок на золоте, придираться было бы мелочно. Даже по человеческим меркам. А уж по дварфийским я сейчас наблюдал чудо такой силы, что мне следовало немедленно задуматься о том, не следует ли мне что-то сделать и для богов, а также о цене молчаливых бдений перед их треножниками. Ну, или о том, не слишком ли много я сегодня пил.

– Его... один... три... – пробормотал я.

Сотники уставились на меня так, будто я сейчас должен был развернуть перед ними готовый план кампании, смету, график работ и список ответственных. А вместо этого залаял.

Я снова посмотрел на табличку.

Руны упрямо не становились понятнее. Более того, одна из них подозрительно напоминала ошибочно вырезанный знак, который ученик обычно прячет под декоративной завитушкой.

Видя наши затруднения, к нам подошёл жрец-толкователь. Он не стал выхватывать табличку. Только почтительно наклонился, дождался, пока ему позволят взглянуть, и долго смотрел на складки золота. Потом провёл пальцем над одной линией, не касаясь металла, потом над другой.

– Не «его», – сказал он наконец. – «Тот». Здесь не имя. Указание.

Сотники переглянулись.

Жрец снова всмотрелся в табличку. Его борода чуть шевелилась, будто он беззвучно перебирал варианты. Потом он выпрямился и провозгласил так, чтобы слышали все три десятка воинов:

– Третьим будет тот, кто сам на третьего укажет.

Повисла тишина.

Вот так у дварфов и работали пророчества. Людям бы, наверное, стало досадно. Где имя? Где место? Где дата? Где нормальный ответ, в конце концов?

Но дварфы слушали иначе. Для них всё стало понятно. Точнее, ничего не понятно, но в нужный момент всё станет понятно. «Как загорится зелёный, идти вперёд». Просто держи инструкцию в голове.

Когда все остальные разобрали свои хитиновые таблички и пристроились в честную очередь, чтобы задать свои вопросы, я тихонько ушёл. Дварфы не особо скрывали предсказания ни от других, ни от жрецов.

Я малость опасался, что остальные боги мне выпишут чёрную метку. Что бы там ни говорило существо, назвавшее себя Лофтом, я сомневался, что другие боги не держат на него зла. И это не потому, что он чёрный. Вспыльчивый он какой-то. И очень эгоистичный.

Обдумав произошедшее в его храме, я решил, что он взбесился не просто потому, что я начал управлять его картой без спроса. А потому, что он сам до этого не додумался.

Это уже другое. Дварф может кинуться в драку, а то и упасть в тёмный омут бездумной ярости, если увидит, что кто-то схватил его любимый инструмент. Но только при условии, что этот кто-то не делает этим инструментом нечто достойное.

Скьель не раз видел, как, увлёкшись, ученики выхватывали у наставников из рук всё, что им понадобится, и дварфы только ворчали, изображая недовольство. Но некоторые, некоторые бесились именно если кто-то делал не хуже. Таких, впрочем, очень недолюбливали.

Как ни крути, но Лофт показался мне и в самом деле малость похожим на дварфа повадками. И оттого его поведение было ещё более неприятным. Чем больше я о нём думал, тем больше он мне не нравился.

Оставив остальных в зале Оракула, я подошёл к стоящему у одного из входов младшему жрецу, или кто он там. Он присматривал за порядком и направлял запутавшихся в сложной и незнакомой обстановке дварфов, а таких было полно.

Я тихо задал ему вопрос, не очень надеясь на ответ. К моему удивлению, он понятливо кивнул. Подозвал знаком дварфа с седой бородой.

Я повторил вопрос седобородому. Тот понятливо кивнул. Подозвал третьего.

В этот раз повторять вопрос мне не пришлось. Седобородый сам уже что-то нашептал подошедшему крепкому дварфу, тот внимательно посмотрел на меня и знаком предложил следовать за ним.

Я к этому моменту уже вспотел от невыносимого стыда из-за того, что создаю незнакомым дварфам столько мороки.

Нет, со стеснительностью надо что-то сделать. Хотя что тут сделаешь.

Меня провели к вагонетке облегчённой конструкции. Пассажирская? Сопровождающий отправился вместе со мной.

Вагонетка скользила под уклон, нам оставалось только приглядывать за скоростью, держа руки на тормозных рычагах. Я, не удержавшись, громко спросил, стараясь перекричать шум от набегающего воздуха:

— Ты ведёшь меня к Фруне Низкий Свод?

Сопровождающий посмотрел на меня внимательно. Кивнул. Подумал. И показал знаками:

— Да.

С жестом прочности. Получилось: «Да!»

Фруна была тем самым дварфом, кого «заметили» боги. А конкретно Видра — богиня мудрости и знаний. Если уж у кого про руны спрашивать, так это у неё.

По моим прикидкам, камнежор становится полностью взрослым года за три. Время вроде было. Но имело смысл поторопиться: у меня тут некоторым образом вспыльчивое божество дедлайны ставит.

Меня провели не просто к Фруне Низкий Свод. Вернее, к ней-то меня и провели. Но я ожидал привычное зрелище: долгий путь через мастерские, среди рядов верстаков и рабочих мест, и меня подведут к одному из них. Возможно, самому богато украшенному. Может, даже в центре. И там будет сидеть она. Или, если она слишком стара, меня проведут в родовую галерею, и там, в жилых палатах, она будет лежать, укрытая двумя одеялами и заботой внучек.

Случилось именно так. Но иначе.

Меня провели к месту, которое по всем признакам должно было называться родовой галереей, но... ею не было. Дварф бы не смог подобрать нужное слово. Я бы назвал это резиденцией. Причём резиденцией не человеческого вельможи, нет. Может, если бы какой-нибудь тосканский герцог эпохи Возрождения внезапно стал дварфом, ушёл жить в глубину горы, выучился резать камень, возненавидел лишние изгибы и начал строить всё так, чтобы оно пережило поколения, осаду Старого Врага и затопление, получилось бы примерно так.

Сначала был длинный проход, облицованный серым камнем с тонкими медными жилками, поблёскивающими в лучах фонаря, как блёстки. Камень не просто выровняли. Его выправили до состояния нравственного упрёка всем остальным мастерам по камню, что выравнивают стены. Ни выступа, почти невидимые щели между облицовочными плитами. Но при этом всё вокруг не казалось пустым. По стенам шли узкие ниши с синими кристаллами подсветки, внутри и на углах неглубокие рельефы: своды, крепи, подпорки, дварфы с отвесами, дварфийки с чертёжными пластинами, разрезы каких-то механизмов. Не подвиги. Не битвы. Работа. Очень хорошая работа.

Потом проход открылся в зал.

И я остановился.

Внутри был бассейн.

Он был глубокий. Я нутром почуял. Для дварфа увидеть рядом двухметровый бассейн, это как для обычного человека оказаться на краю крыши двадцатиэтажного здания. Ладно, не прямо под ногами, но чувство неприятное. Ограждения нет, поэтому двигаться дальше хотелось очень осторожно.

Вода темнела в прямоугольной чаше сложной формы из тёмного камня, почти чёрного, с зелёными прожилками. По краям шли низкие ступени, а над водой, под самым сводом, тянулись тонкие медные трубки. Из них капала вода. Не потому, что протекали. Нет, слишком уж ровно капала. Каждая капля падала с собственной медленной важностью, ударяла по поверхности и расходилась кругами. Вдоль стен стояли бронзовые чаши со светящимся жар-желе, но свет был приглушённый, мягкий, тёплый. Вода отражала его так, что весь зал чуть шевелился.

Как человек я сразу подумал: роскошь.

Как дварф я подумал: зачем?

Потом присмотрелся и понял: не просто бассейн. Водомер. Огромный, безумно красивый, встроенный в дом водомер. На бортах чаши были нанесены деления, руны, крохотные знаки, похожие то ли на числа, то ли на молитвы для очень занудных богов. Вот там, почти вровень с водой, разделительная переборка, за которой пустое сейчас углубление размером с джакузи и аккуратным рычагом подъёмника над ним. Похоже, в нём можно мерить объём предметов сложной формы. Несколько бронзовых поплавков на тонких цепях уходили в боковые ниши. Там что-то тихо щёлкало.

Вокруг работали дварфийки. Молодые, в аккуратных передниках, с уложенными волосами, с простыми, но очень хорошо сделанными украшениями. Кто-то переписывал знаки на тонкие металлические пластины. Кто-то разбирал непривычный механизм вагонетки.

Охрана тоже была.

Не демонстративная. Не стояли двое здоровых бородачей с копьями у двери, не пялились грозно на каждого вошедшего. Но я заметил дварфа у дальнего прохода. Он сидел на скамье, будто просто отдыхал, и чинил ремень на щите. Это трудно делать в кольчуге, но возможно. Почему нет.

Другой широкоплечий дварф в наборной броне перебирал на столе чертежи на больших кожаных листах. Делал он это неторопливо, поскольку ему приходилось не очень удобно. Короткий метательный топор зато был прямо под рукой.

А у бассейна, у самой воды, будто наблюдая за поплавками, стоял крепкий седобородый старик. Он то и дело переводил взгляд на меня. Потом на поплавки. Спокойное, но сосредоточенное лицо. С таким лицом стоят, когда уже заметили прыгунка и ждут, сделает ли он глупость и нападёт.

Место было странное. Слишком централизованное.

В обычной родовой галерее всё держалось бы на роде. На старших, младших, общих нишах, семейных проходах, местах работы, памяти, еды, сна. Тут же всё, совершенно всё, было собрано вокруг одного центра. Вокруг Фруны.