Свартскардцев было шестеро.

И в этот раз сразу было понятно, что это не те свартскардцы, что приходили раньше.

Во-первых, среди них было больше рыжебородых, чем чернобородых. Во-вторых, только у двоих были типичные бронзовые щиты и доспехи Свартскарда. А судя по богатой отделке на шлемах и броне остальных, некоторые вообще были ближе к Фейтхоллу, чем к Свартскарду.

Но понравилось мне другое. То, как они вошли. Они вошли с опаской. Как дварфы, не уверенные, что смогут выйти обратно. Тот, кто их вёл, снял щит с руки и поставил его у стены. Туда же прислонил уже довольно типичный для свартскардцев топор: тяжёлый, короткий, с грубым колуном вместо нормального лезвия.

Потом подошёл ближе, увидел Грима и неожиданно обрадованно сказал:

— Грим! Вспомни. Мы с тобой виделись в Озёрной Цитадели. Мой младший брат вёз тебя на лодке!

Ну что тут сказать. На что он рассчитывал? Довольно сомнительный способ втереться в доверие: найти случайного общего знакомого и сделать вид, будто этого достаточно.

Но, так или иначе, своего он добился. По крайней мере, мы сразу поняли, что он не из свартскардской «сердцевинной» цитадели, а из какой-то ближней к нашим местам. Возможно, в этом и был весь смысл.

Хотя на деле его прислали не за этим. Он должен был проверить, говорит ли правду отец Скьеля насчёт Кхар-Муга. Мы показали ему тела. Что ж, похоже, он поверил.

Исправленный фрагмент:

Имя ему было Хродваль. Хродваль из Мокробородов.

Он не торопился возвращаться, и мы пригласили его к столу в Великом Чертоге. Тот самый, за которым раньше сидели старейшины. Сейчас за ним сидели Грим, мы, несколько мастеров и Хродваль.

Хродваль сидел спокойно. Уже без доспеха. Снял и оставил у входа, словно обычаи всё ещё что-то значили. Только широкий нож на поясе, который он даже не пытался скрывать. Перед ним стояла кружка пива, которое мы нашли в родовых галереях Крепи. Вкусная, тягучая, смачная фейтхолльская дрянь. Хорошее, то есть, пиво. Мы поставили это пиво только ему и его спутникам. Со значением. Он пил медленно, с уважением. Это тоже был знак.

— Хорошее, — сказал он. — В Фейтхолле умеют делать пиво.

— Просто они лучшее пиво продают, — ответил Грим. — А худшее оставляют для своих.

— Трудно их в этом винить. Если бы это было иначе, как бы мы тогда смогли узнать, что бывает такое хорошее пиво? А если не знаешь, что есть в жизни что-то лучшее, то ты и не стремишься к нему, — рассудительно сказал Хродваль.

Его спутники покивали бородами в поддержку. Наши смотрели настороженно.

— Но нельзя делать лучшее в ущерб своим. Это неправильно. И это приводит к последствиям, — продолжил Хродваль.

Он сказал это спокойно. Но как-то так, что сразу становилось ясно, какие последствия он имеет в виду.

Потом Хродваль поставил кружку.

— Эйдскель теперь открыт, — сказал он. — А Медный Горн стоит у дороги. Это хорошее место, чтобы через него ходили товары.

— И войска, — буркнул Стур.

— Войска ходят туда, где умные дварфы не договорились. Такое бывает в двух случаях: если нет умных дварфов или если они не встретились, — пожал плечами Хродваль.

Грим молчал. Я бы не смог. Надо же что-то сказать, а то невежливо. Грим спокойно отпил пива и уставился на Хродваля.

— Все в Озёрной Цитадели знают, что в Медном Горне хорошая медь, — сказал Хродваль. — Чистая. Мало примесей.

Грим кивнул с таким видом, будто он тут всю жизнь жил и именно он медь плавил.

— Вот только у Свартскарда она не хуже, — добавил Хродваль. — А ещё у них много олова.

Он придвинулся к Гриму и сказал уже мягче:

— Свартскарду не нужен ещё один мёртвый хейм. Мёртвый хейм не варит пиво. Не добывает меди. Не покупает железо. Только воняет. Не думай, Грим. Я вернусь и скажу, что видел. Скажу правду. И то, о чём говорит ваш эмиссар, будет принято.

— А о чём он говорит? — спросил Грим.

Хродваль задумался, сведя брови. Явно ища второе дно в словах Грима. Потом его осенила догадка.

— Ты ведь спрашиваешь меня не об этом. Ты спрашиваешь, что я знаю, чтобы я доказал, что тот, кто назвался вашим эмиссаром, действительно говорил со Свартскардом? А я присутствовал при этом разговоре? Ты спрашиваешь об этом? Ваш эмиссар просит отсрочки от зарока на двадцать пять урожаев толстошлемников, чтобы успели подрасти новые хеймары. Или, что вернее, чтобы вы успели собрать попутчиков, которые заменят тех, кого вы решите послать в армию Свартскарда. Видишь, я и в самом деле говорил с вашим старейшиной. Вернее, слышал его слова перед одним из арнаров Свартскарда. И если я хоть немного понимаю в свартскардцах, это дело почти решённое. Разве что потребуется немного серебра. У вас ведь есть серебро? Главное, Грим, чтобы я вернулся и сказал правильные слова.

— Арнар? — Грим пропустил шантаж мимо ушей.

Это было слово, сложенное из названий двух рун. У рун могло быть много значений, в зависимости от ситуации. Например, «ар» значило говорить, камень, высший. Это же означало возвышение в глазах богов и людей. «Нар» — народ, свод, община, и ещё глагол: возводить, фиксировать, сохранять. Тут целый спектр значений. Но людям я бы перевёл этот титул как «Говорящий от всех».

Хродваль тщательно обдумал следующие слова. И потом сказал:

— Арнаром нельзя родиться. Только стать. И не навсегда. Так принято в цитаделях под властью Свартскарда. Случается, мы выбираем арнара. В самом же Свартскарде всегда есть два арнара. Как мне рассказывали, их всегда избирают из двух родов. Они изгнали того, кто вёл войска после поражения на Кхар-Дуне, и выбрали вместо него другого. Хотя я думал, что арнар Свартскарда становится им до самой смерти.

Я восторженно хлопнул по столу. Все покосились на меня, но я отмахнулся. Не поймут. Это же гениально! У них тут двухпартийная система с поправкой на местный колорит. Прекрасно, просто прекрасно. В ближайшее время им Кхар-Муг точно не грозит. И у них есть инструмент гибкой смены политики: оппозиция же всегда рядом.

Хродваль Мокробород некоторое время молчал, крутя кружку в ладонях. Потом посмотрел на Грима:

— Ладно. Давайте поговорим нормально, а не как безбородые женщины. Прямо.

Грим сделал приглашающий знак рукой.

— В Свартскарде меди много, — сказал Хродваль. — Очень много. Настолько, что плохую медь там уже почти не плавят. Только хорошую. Зато олова мало. Очень мало. Потому бронза дорогая.

Он поднял палец.

— Сейчас в Свартскарде ты поменяешь один хороший слиток олова на десять таких же по весу слитков меди.

Вот тут наши не удержались от сдержанного, но возмущённого гула. Как очень большие шмели.

— Это обман, — буркнул Браск.

— Это война, — спокойно поправил Хродваль. — Когда дварфы вокруг начинают рубить друг друга тысячами, каждому нужен щит и броня, олово внезапно дорожает.

Он отпил пива. Продолжил:

— У нас, в Озёрной Цитадели, будет лучше. Семь к одному. Тоже дорого. Но честно дорого.

— А бывает дешевле? — задумчиво спросил Грим.

— Бывает, — кивнул Хродваль. — Мне случалось слышать и про три к одному. Но такие сделки сначала надо найти. Потом до них надо довезти медь. Потом вернуться обратно... А это уже совсем другая цена.

Он чуть усмехнулся:

— Очень многие забывают считать стоимость дороги.

Стур согласно кивнул, соглашаясь с Хродвалем. Так, чтобы мы заметили.

— Серебро сейчас уходит в Гриндмунн-хейм, — продолжил Хродваль. — Там за него дают ткани. Еду. Дерево. Это такая вещь, похожая на плохую грибнину. Масла. Смолу. Хорошие верёвки. Иногда железо. Гриндмунн стоит ближе к верхним путям.

Он помолчал.

— До Медного Горна всё это всё равно почти не доходит. Слишком далеко. Слишком неудобно. Слишком опасно возить.

И вот тут он наконец добрался до главного.

— А теперь грибнина, — сказал Хродваль. — Свартскарду она нужна сильнее чем прыгункам. Особенно сейчас.

— У вас разве нет своих грибных рощ? — нахмурился Торв.

— Есть, — согласился Хродваль. — Но мало. Сильно меньше, чем на фейтхолльском конце Кхар-Дуна. Она растёт далеко не везде. А у вас, как говорят, можно сажать грибнину как толстошлемники, в тоннеле.

Он снова отпил.

— Хорошая грибнина у нас сейчас идёт не меньше пуда меди за ствол. А уже готовая, обработанная, гибкая, для древков, прокладок или механизмов... — он покачал головой. — Трудно сказать. Никто не продаёт.

— Насколько дорого? — спросил отец Скьеля.

— За хороший лист грибнины, из которой можно делать арбалетные дуги или слоёные щиты, я прямо сейчас дам вам меди вдвое больше по весу.

Все замолчали. Даже я понял, насколько это безумие. Хродваль заметил наши лица и спокойно добавил:

— Потому что у нас нет времени её растить.

Он чуть наклонился вперёд:

— Вы сидите на дороге между медью, грибниной и Эйдскелем. И если не начнёте резать друг друга снова, то Медный Горн через несколько лет станет богатым хеймом.

Он постучал пальцем по кружке.

— Не великим. Не сильным. Но богатым. А это иногда полезнее.

— Вот только нам сейчас не нужна медь, — сказал Грим. — Нам тоже не хватает грибнины.

— Ну так самое время отправить эмиссаров в другие цитадели, пока Свартскард не может поверить в свою удачу и укрепляет Эйдскель, ожидая, что Меднорук попытается их выбить оттуда. Мало ли среди вас попутчиков, прибившихся за это время? Пошлите их к родным с подарками, из того добра, что взяли с ваших... что теперь есть у вас. Оно пока не совсем своё, и отдавать ещё не жалко! — Хродваль распалялся. Он даже привстал на лавке. — Вы сидите на золотой жиле, и вам лень вонзить в неё кирку? Надо действовать прямо сейчас! Пока ещё Меднорук ничего не понял и не стал огораживаться от вас стенами и наказывать своим лангвердам не торговать с вами. Это надо было делать сразу же!

Он спохватился. Сел. Отпил пива, успокаиваясь. Улыбнулся и сказал:

— Возможно, я найду покупателя и на это пиво. Что вы за него хотите?

— Мы подождём, пока вернутся наши эмиссары, — сказал Грим. — И, если всё будет хорошо, то мы обдумаем и пришлём в Озёрную Цитадель...

— Лучше я приду к вам, — перебил его Хродваль. — Свартскард следит за теми, кто ходит между цитаделями. Потому что дела могут быть только у свартскардцев и их соратников.

— Мы пришлём письмо. И ты сможешь прийти сразу за тем, за чем посчитаешь нужным.

После этого Хродваль ещё некоторое время обсуждал цены, а потом ушёл, не оставшись на отдых. Он явно торопился. Знаменитая жажда Свартскарда добыть богатство проникла внутрь него, хоть и оставила его бороду рыжей. Торв на прощание подарил ему кружку. Это была невероятно богатая кружка Кельда, которую кто-то отдал Торву. Хродваль потерял дар речи от потрясения и просто долго смотрел на Торва. А потом молча ушел. Это было бы грубо если бы все не понимали, что Хродваль просто повел себя как нормальный дварф, который искренне благодарен. Едва за Хродвалем и его спутниками закрыли дверь, Грим развил бурную деятельность.

Первое, что он велел сделать, — стащить в Великий Зал всё, что было в родовых галереях Крепи и Белобородов. С этим возникли сложности: многие дварфийки не желали расставаться с некоторыми вещами. Особенно с тряпками, которые были похожи на шёлк. Явно эльфийская дрянь. И дрянь в смысле дрянь.

Однако и без них, а также без гребней и прочего получилась внушительная куча барахла. Но очень дорогого барахла. Скьель впервые увидел подставки под голову из гибкой грибнины, множество тканей, одеял, даже меха. Груда сокровищ.

После чего Грим велел всё это отнести на священную половину и пока оставить там. Всё это могло понадобиться.

Потом он взял Ниска, меня и отправился на инвентаризацию. Он, разумеется, так это не назвал, но именно так это и было: мы прошлись по основным складам. Не сильно задерживаясь — то, что в них было, все и так знали. А вот некоторые, поменьше, вроде хранилища металлов, запертые на хитрые механические замки, были исследованы тщательнее. Впрочем, в них не нашлось ничего нового. В основном ещё сотня каменных сундуков с роскошью. Из значимых находок разве что сотня пудов бронзы.

После этого Грим велел сдать всю броню и оружие: как снятое с убитых, так и отнятое и найденное. Под это выделили отдельный склад, а ответственным назначили меня, выдав ключ. Я тщательно записывал всё, что приносили. И даже сам проявил инициативу, велев перенести туда и бронзу.

Вскоре Медный Горн стал богаче на двенадцать добротных, впрочем, у дварфов других и не бывает, кольчуг, почти полсотни хороших доспехов из других материалов, в основном из панцирей камнежоров, два десятка щитов, три десятка хороших железных и бронзовых боевых шлемов и полсотни похуже.

Пока я занимался этим, Грим с остальными успели пройтись по трём из четырёх наших гродсалов, где мы растили грибнину. Они были довольно далеко. Хоть Хродваль и был уверен в обратном, увы, грибнина росла далеко не в каждом тоннеле. Нужен был особый камень, вода и, надо думать, что-то ещё, иначе бы мы так не мучились с её разведением.

Я присоединился к ним в последнем гродсале. Маленькие аккуратные столбики молодой грибнины росли по-дварфийски безупречно ровным рядом, между ними текла вода, окутанная лёгкой белёсой взвесью, рядом были аккуратные каменные дорожки для тачек. Сама каверна когда-то была естественной, но небольшой. Её закрыли стенами от тьмы и обжили. Отчасти расширив под площадь выращивания грибнины. Отчасти просто выровняв.

Доложившись, что я всё сделал, я дал Гриму список вещей. Все уставились на мой листок. Ниск сдавленно крякнул и посмотрел на меня злобно.

Я оформил всё в табличку, для наглядности. Без особого фанатизма.

Вот только Ниск вёл записи как дневник. Просто тупо подряд.

В общем, Грим заставил его переделывать.

Заодно мне успели рассказать, что Медный Горн получает со своих гродсалов чуть больше сотни небольших стволов грибнины каждые десять-двенадцать урожаев толстошлемника. В таком стволе вряд ли больше пары-тройки кубометров. В тех, что добыли мы во тьме, было 5 или 7. Но даже если бы они были такими же большими как дикие, не нужно быть продвинутым в хозяйстве дварфом, чтобы понимать: это очень мало на цитадель с пятью тысячами населения. Неудивительно, что мы почти всё делаем из камня: от рукоятей для инструмента до подушек.

Кстати, население надо пересчитать.

Зря я подумал об этом вслух. Грим меня этим и озадачил.

Я пропустил, когда вернулся отец Скьеля. Потому что, разумеется, мы увлеклись. Он сам нашёл нас в зале с камнедробилкой.

Мы зачарованно смотрели, как явно многотонные каменные молоты, с приводом от водяных колёс, медленно поднимались и обрушивались на породу. Этот зал был чудом не столько инженерной мысли, хотя хитрые шестерёнки бронзовых приводов могли бы впечатлить любого швейцарского часовщика и размерами, и надёжностью, сколько памятником труду.

Для его устройства пришлось найти быструю реку. Укротить её. Вывести в зал, обрушить сверху на колёса и найти способ отвести, чтобы она всё не затопила.

В принципе, дробилка Браска уже не казалась мне таким уж безумием.

Этот зал, да ещё система вагонеток, были, очевидно, важнейшей частью крепости. И они же были огромной дырой, в которую, как в печь, улетали десятки стволов грибнины в месяц.

Да, грибнину умело выделывали, компенсируя технологичность временем: годами выдержанная в растворах грибнина приобретала свойства, сравнимые с прочным пластиком или резиной. Борта вагонеток напоминали прочный композит. И всё же это ломалось. Выкрашивалось. Выходило из строя. И жрало, жрало грибнину.

— Я договорился, что мы предоставим им отряд через год, — тихо сказал отец Скьеля. — Это стоило нам одного штабеля годовой добычи меди и двух пудов серебра. Я не знаю, зачем им серебро, но постарался не отдать слишком много.

— Спасибо, уважаемый Модрин, — вежливо ответил Грим.

Модрином звали отца Скьеля. Я-то его обычно просто звал отцом.

— Рад, что вы вернулись. И рад, что у вас получилось это дело. Теперь я смогу отдать вам заботы о хейме и уйти за стены. Я охотник, а не хирдводец.

Грим хмыкнул. И добавил:

— И уж точно не арнар.

Модрин некоторое время смотрел на него. Потом неожиданно усмехнулся в бороду.

— А жаль, — сказал он. — Из тебя бы вышел хороший арнар. Ничем не хуже тех, что я видел.