Новые новости пришли на следующий день. Они тянулись к нам вместе с носильщиками посообразительнее, которые вдруг поняли, что они лишние в крепости, которую осадили. И хотя Медный Горн находился как бы на отшибе, заметно ниже других крепостей, и обычно тоннели, ведущие к нему, были пустынны, поскольку там ходили только те, кто шёл именно в Медный Горн, сейчас большинство других путей было занято подходящими хеймарами подкреплений и вереницами носильщиков с едой. Поэтому некоторые шли нашими тоннелями.

Скажите, мне стоит заморачиваться с иллюстрациями?

Если стоит заморочиться, но делать их получше, тоже скажите.

Свартскардцы подогнали свои башни к стене Меднорука на середине моста. Меднорук решил удерживать её и выставил там могучий заслон. Но свартскардцы не пошли на приступ. Они стояли и просто стреляли с башен по тем, кто находился на стене. Башни были слишком высокие, явно построенные для приступа стен Эйдскеля.

— Неужели никто не сказал Меднорукy план Грима? — поразился Торв.

— Уль и другие сказали, — ответил Грим.

— Я тоже передал описание плана одному из людей Меднорука, — вдруг вставил Ниск.

Все хмуро посмотрели на него. Он, несомненно, слишком много себе позволял. Вечно влезал в разговоры старших, что-то записывал, куда-то ходил, с кем-то говорил. Иногда я вообще забывал, что он не просто ходит за нами с грифелем, а слушает вообще всё.

Но сейчас его поступок был кстати.

Грим только медленно кивнул.

— Значит, Меднорук всё знает, — сказал Грим. — И всё равно решил держать свою стену...

На следующий день к нам принесли и первых раненых. Все они были ранены из арбалетов. Принесли и первые тела.

После этого поток новостей пошёл плотнее.

Уль сделал то, к чему готовился. Когда свартскардцы подвели свои укрытия к самой стене и начали не торопясь разбирать её, Уль повёл свой хирд в атаку. Они дошли до самых башен, уверяли израненные выжившие.

— Их там ждали, — только и обронил Грим.

Свартскард выставил своих достаточно далеко от стены, чтобы до них не добивали метатели копий, которых привёл Дорн Меднорук. Да и арбалеты едва доставали.

Уль пал.

Как и многие другие.

Они разрушили несколько укрытий. Много, как говорили выжившие.

— Недостаточно, — буркнул Грим.

Потеряв лидеров и истекая кровью под штурмовыми башнями Свартскарда, с которых на них сыпались арбалетные болты, как щебень из опрокинутой вагонетки, фейтхолльцы отошли к стене. Во вторую вылазку идти было уже некому.

Свартскардцы не торопясь разбирали стену Меднорука на Кхар-Дуне, пока кто-то всё же не решил, что надо отходить. Сначала отошли метатели копий. У них не было щитов, и они особенно страдали от постоянного обстрела со штурмовых башен. За ними начали отходить другие.

— Скорее всего, всё было иначе, — сказал Грим. — Те, кто рассказывают, сами верят в то, что говорят. Но на деле слишком многие были ранены. Чтобы отнести их назад, потребовалось слишком много бород. Кто-то обернулся и увидел, как множество дварфов уходят к Эйдскелю. И решил, что началось отступление. Ведь трудно оставаться спокойным и разумным в такой обстановке. К тому же Меднорук сидел в Эйдскеле, а все храбрецы пали в вылазке.

Так или иначе, но фейтхолльцы бежали, оставив стену на Кхар-Дуне.

Само по себе это мало что значило. Таков и был изначальный план Грима.

Вот только этим всё не ограничилось.

Свартскардцы заняли стену, укрепились на ней, остановились на долгий отдых. А потом, частично разобрав укрепления, чтобы сделать проходы, подтащили свои башни к стенам Эйдскеля. Тем самым, что не уступали им высотой, а местами, благодаря мосткам Стурa, даже превосходили.

А когда они пошли на штурм, никто им не сопротивлялся.

Меднорук, увидев, как мало у него осталось воинов, ушёл за подмогой. Зачем-то забрав с собой и аристос.

Остальные же дварфы, уже знавшие о том, что сделал Дрогн с треножниками, и вымотанные обороной стены на Кхар-Дуне, впали в уныние и не хотели больше сражаться. Нашлись те, кто призывал к бою. Но всё больше и больше отрядов уходили, а в ответ на упрёки просто показывали свои раны. Или тела своих хирдманов.

Таким был и отряд из Медного Горна.

Из тех, кого я знал... хорошо, потому что работал вместе с ними, погиб мой племянник. Я сам вырезал его имя на Стене Памяти в родовой галерее.

У дварфов не было человеческого способа времяпрепровождения вместе. Мы или работали, или пили. Поэтому потеря близких, возможно, всегда оставалась скорее личной трагедией. Остальные старались жить дальше.

Правда, иногда, в особые дни памяти, женщины собирались вместе и рыдали. Мы, мужчины, могли при этом присутствовать. Это считалось чем-то вроде официального выходного. Если ты не мог сдержать эмоций, разрешалось побыть одному. Или просто отвернуть бороду к стене.

Четыре имени добавились на нашу родовую Стену Памяти в тот день.

Двое погибли за стеной, и их тела не смогли вынести.

Ещё восемь были ранены. Из них двое тяжело. Одному разрубили нижнюю челюсть, потому что его шлем был не боевой, с плохой защитой лица. Второму попали копьём чуть ниже нагрудника и пробили бок почти насквозь. Было трудно поверить, что он сможет выжить.

Это был мой двоюродный племянник.

Всего же в тот день в крепости нанесли на Стены Памяти шестнадцать имён.

Для Медного Горна это было очень давно забытым ужасом. Последний раз подобное случалось лет двадцать назад, когда из вылазки не вернулось двенадцать короткобородов. Но это было ещё до Уля. И после такого больше никогда не происходило.

Цитадель окутала мрачная тишина.

Мало кто смеялся.

Зато часто можно было услышать женский всхлип.

Это был плохой день.

А потом пришли свартскардцы.

Подгоняемые бронзовым звоном тревоги, мы одоспешились, собрались, попили пива, поехали на вагонетке к выходу в тоннель, ведущему в Эйдскель, снова попили пива, построились, вышли в предбанник. Встали у внутренней двери на небольшом пятачке так, чтобы валун упал перед нами и покатился по жёлобу, не задев, и стали ждать.

Старейшины, как это у них принято, залезли в стрелковые галереи.

Наконец наружную дверь открыли.

Свартскардцев было всего шестеро. Очевидно, переговоры. В принципе, можно было бы поговорить с ними и через стрелковые щели у входа, но, видимо, старейшины надеялись, что наши хорошие доспехи и массовка из сотни дварфов позади нас будут весомым аргументом.

Свартскардец был немолод. В его чёрной бороде серой пылью проступала седина. Широкий даже для дварфа. Очень спокойный. Его броня выглядела так, будто её не чинили уже много сезонов: с вмятинами и даже прорубами, но глубоко чёрная и поблёскивающая бронзой в нужных местах. Щит за спиной был чёрный, с бронзовым фонарём. Не нарисованным. Настоящим. Должно быть, какой-то знак ранга.

Борода у него была заплетена короткими толстыми косами и удерживалась широкими бронзовыми кольцами, но без особых украшений. Мы в Фейтхолле делали заметно вычурнее.

И ещё я заметил, что вошёл он так спокойно, будто был уверен: уйдёт, когда захочет.

За ним двое несли скрижаль.

Здоровенную.

Похожа формой на распашную дверцу из американского салуна, только цельную, с желобом под линию разлома посередине. Вся густо исписанная мелкими рунами. Похоже, на каждой половине текст был одинаковый.

Свартскардец дождался, пока её прислонят к стене. Потом сказал, повернув голову к стрелковым галереям, что выдало в нём некоторый опыт:

— Свартскард предлагает Медному Горну мир.

Старейшины молчали.

После напряжённой паузы Рун Хранящий Память наконец спросил:

— На каких условиях?

— Медный Горн признаёт власть Свартскарда.

За нашими спинами никто не возмутился. Никто не заворчал в бороду. Просто тишина стала тяжелее.

Свартскардец продолжил всё тем же ровным голосом:

— Нам нет дела до ваших дел внутри ваших тоннелей и залов. Ваши старейшины останутся старейшинами. Ваши законы останутся вашими законами. Ваши мастерские продолжат работу. Мы не требуем подарков и доли на «общее дело».

Произнося «общее дело», он сделал рукой едва заметный знак насмешки.

— Нам не нужны ваши женщины. Не нужна ваша руда. Даже ваше пиво вы сможете оставить себе.

Он оскалился какой-то ему понятной шутке. Потом чуть повернул голову в нашу сторону. Я почувствовал тепло с той стороны, где стоял Торв.

— Нам нужны вы сами. Сорок восемь бород. Двадцать четыре в броне. Со щитами и хорошими шлемами. Остальные попутчики. Нести щиты, пиво, еду. С запасом на шесть дней пути. Советую дать каждому хорошую тачку.

— Для чего?

Судя по голосу, это был Кельд Печать. Он спросил медленно и осторожно, будто провёл пальцами по бороде.

— Стоять и ходить с нами в строю, — спокойно ответил свартскардец.

На этот раз за спинами всё же прокатился тихий гул.

Свартскардец повысил голос:

— Покажете себя достойными, шестерым лучшим позже дадут хорошие щиты. Шлемы. Кирасу.

Торв рядом со мной тихо выдохнул сквозь зубы, и меня окатила волна жара, будто кто-то махнул в мою сторону опахалом над углями.

— На сколько сроков?

Это был Хар Белобород. Он тоже спросил осторожно. Но чувствовалось, как в нём кипит раздражение.

— Сначала на три срока роста толстошлемников.

Мой отец тут же спросил:

— А потом?

— Пока Свартскард ведёт войну. Всё есть в скрижали.

— То есть навсегда, — сказал отец тихо, но так, чтобы свартскардец услышал.

Свартскардец снова усмехнулся. Не зло. Скорее как мастер, которому указали на очевидное. Мол, приятно иметь с тобой дело, схватываешь на лету.

Но слова его были совсем не добрыми.

— Откажись, — спокойно сказал он. — И следующий разговор мы будем вести на языке железа и бронзы.

Он обвёл взглядом наш хирд.

— Тогда в вашей крепости станет меньше бород. И мы пришлём сюда сотню бород, которых вы будете кормить.

Небольшая пауза.

И уже без улыбки:

— Вернее, ваши вдовы.

После этого он положил ладонь на скрижаль.

— Тут всё записано.

И сделал шаг назад.

Пришедшие с ним развернулись и ушли во тьму.

Уже почти скрывшись, свартскардец остановился и повысил голос. Меня машинально потянуло шикнуть на него. Он же почти за стенами! Но потом я вспомнил, что они в почти безопасном тоннеле.

— После следующего длинного периода сна, если никто не придёт от вас, я буду знать ответ.

Он ушёл.

На стрелковых галереях вдруг послышалась возня и крики. Мы бросились наверх, не понимая, что произошло. Оказалось, Кельд Печать и Хар Белобород пытались заставить стражу выстрелить свартскардцам в спину. Но мой отец и Рун Хранящий Память запретили это делать. Тогда Кельд и Хар попытались отнять арбалеты сами. К счастью, вход на галереи был совсем рядом, и мы успели вовремя. До драки дело не дошло. Почти.

Кельд и Хар протиснулись мимо нас и ушли.

Вскоре мы собрались снова. Такое дело нельзя было решать малым кругом. Но четыреста дварфов Великий Чертог уже не вмещал, поэтому собрались в большом гродсале. То есть на пастбище. Каверна там поднималась уступами, напоминая амфитеатр, и места хватало с запасом. Возможно, поэтому туда набилось и множество дварфиек. Такого давно не было, но никому и в голову не пришло их выгнать.

Многие поверхностные люди, то есть те, что с поверхности, да и я сам поначалу, сказали бы, что общество дварфов устроено просто. Мужчины работают, воюют, сидят в советах, спорят о руде, бронзе, пиве и стенах. Мужчины заключают сделки, ведут караваны, командуют хирдами, держат щиты в проходах. Снаружи всё выглядело именно так.

Но чем дольше я жил среди дварфов, тем яснее понимал: снаружи и внутри у нас были разные миры.

Снаружи родовую галерею представлял мужчина. Внутри же родовая галерея принадлежала женщинам. Не по закону, не по рунам на медной пластине, не по старому зароку, который можно зачитать перед всеми. Просто принадлежала. Как верстак принадлежит мастеру, даже если стоит в общей мастерской. Как кружка принадлежит тому, чьи пальцы годами держали её за ручку.

Дварф мог быть старейшиной, мастером, хирдоводцем, знаменитым охотником, хоть трижды отмеченным богами. Но, вернувшись в родовую галерею, он оказывался там не хозяином, а тем, кто пришёл домой. А домом управляли дварфийки.

Они знали, где лежит каждая вещь. Кто с кем поссорился, и как ведет себя с женой. Кто врет, что ходил в Великий Чертог пить, а сам работал у соседей. Кого можно женить, кого нельзя подпускать к чужой дочери, кому пора дать отдельное ложе, а кому ещё рано иметь даже собственную кружку с крышкой.

Мужчины могли сколько угодно грозно сидеть в Великом Чертоге и принимать нерушимые решения, но если родовая галерея отворачивалась от решения, это решение начинало хромать. Сначала незаметно. Потом очень заметно. Хлеб оказывался не там. Пиво выдавалось не вовремя. Двери почему-то были заперты и все тетушки заняты. Нужные люди вдруг ничего не слышали. А ненужные слышали всё.

Именно поэтому с дварфийками спорили осторожно.

Туда же принесли скрижаль. Мы с отцом стали по очереди читать её вслух. Как осторожны и тихи были Хар и Кельд при встрече со свартскардцем, так же грубы и громки они были теперь, поливая руганью почти каждую строку. Нам удалось прочитать хоть сколько-то только после того, как Грим поднялся и подошёл к нам.

Это было грубо. В центре сидели старейшины. Хранитель Памяти указал ему на это.

— Я ничего не слышу, — ответил Грим.

Вместе с ним подошли Торв, Стур и Браск. Теперь они молча и хмуро смотрели на Кельда и Хара всякий раз, когда те пытались нас перебить. Да еще и как-то так получилось, что мы пришли с оружием. И не мы одни.

Свартскардец всё же соврал.

И пиво, и руду от нас требовали. Но только если в Медный Горн приходило войско Свартскарда. Его следовало чинить и кормить. Впрочем, отдавать нужно было лишь половину того, что есть на складах.

Отец дважды прочитал вслух строчку о том, что каждый, кто примерно три года (опять эта дрянь с взрослением камнежора) был в войске Свартскарда, или бился вместе с ними пять раз, или участвовал в большой битве и проявил себя достойно, становится соратником. А соратники имели право на торговлю с любым другим соратником или свартскардцем. Я не понял, почему это важно.

— Потому что в Фейтхолле торговать может только фейтхоллец. Почему ты думаешь, мы не снаряжаем караваны никуда, кроме Фейтхолла? — ответил отец.

— Или почему мы не таскаем с собой плоты и тачки с добром на обмен? — добавил Грим.

Хм. Действительно. Мы продолжили чтение. И хотя Кельд и Хар заметно притихли, теперь всё громче повышали голос уже их родичи.

Из-за того, что я отвлёкся, я пропустил момент, когда началась драка.

Кельд и Хар уже давно не слушали нас и призывали не слушать других. Они говорили разумные вещи: что Свартскард наш враг, что нельзя ему верить, что свартскардцы алчны и сами первыми это признают.

И что нет чести в предательстве.

Им следовало бы говорить только последнее. И этого было бы достаточно. Но они зачем-то говорили и всё остальное. Может, потому что многие из женщин, пришедших сюда и привыкших к женским сборищам, слишком глупо и смело отвечали. Кельд уже давно орал на тётушку Торва. А это была не просто тётушка. Мать Торва умерла родами, так что она была ему вместо матери. Тётушка была боевитая, и, пожалуй, можно понять, почему Торв такой, какой он есть.

Трудно сказать, что именно случилось. Некоторые говорят, что тётушка Торва дёрнула Кельда за бороду, но так говорят те, кто и про Кельда говорит, что он хороший дварф, а я думаю, что это не так. Я больше верю в то, что говорят другие.

А другие говорят, что старушка тыкала пальцем в него и Кельда и говорила, что список на их Стене Памяти за всё это время не удлинились ни на одну строку.

А потом она сказала, что он хочет втравить весь Медный Горн в войну, потому что у него слишком много «общих дел» с Фейтхоллом, а до дел Медного Горна ему дела нет. И что он готов за эльфийские тряпки и золото рискнуть всеми в Медном Горне.

А третьи говорили, что она вовсе даже не с Кельдом говорила, а сказала все это его матушке, а потом толкнула её так, что она упала на руки золовок и закричала.

Все сходятся в одном: Кельд выхватил из рук стоящего рядом с ним родича богато украшенный боевой топор и ударил тётушку Торва.

Все тогда замолчали, только несколько дварфиек испуганно завизжали. Все и так давно отошли подальше от скандала, а тут и вовсе отпрянули. Некоторые, в основном дварфийки помоложе, бросились к выходу.

Тётушка Торва пронзительно и страшно, булькая кровью, закричала, будто ей прыгунок в лицо вцепился. И тогда Кельд ударил снова, оборвав крик.

Позже, думая об этом с отцом, мы решили: Кельду могло бы всё сойти с рук. Он бы, должно быть, отдал много добра в виру за её жизнь.

Да и, как говорит отец, было уже пару раз что-то похожее. Ничего не предвещало произошедшее дальше. Кельд Печать мог бы кричать на Грима. Мог бы спорить со мной. Мог бы обвинять Свартскард, Фейтхолл, Меднорука, богов и саму породу под ногами. Но он ударил женщину, которая была для Торва почти матерью. Больше того, он слишком давно был старейшиной, чтобы остановиться на этом. Чтобы даже в ослепляющем гневе помнить о границах допустимого. Возможно, он полагал что не перешел их. И он убил её.

Не в тёмном углу. Не в семейной ссоре. Не там, где потом можно заплатить виру и сделать вид, что трещина в своде затянулась.

Он убил её при всей цитадели. Возможно, так он хотел показать, что его следует слушать, а не говорить одновременно с ним. Трудно сказать. Однако Кельд забыл важную вещь.

Сегодня тут был Торв. И это был не тот Торв-ткач, кем он был раньше.