Дорн Меднорук ворвался в Эйдскель, как ураган. Промчался мимо, закрутил всё вокруг себя и начал бросать всё не прибитое туда-сюда. Добрался до Великого Чертога Эйдскеля, обнаружил, что там уже давно не то сердце крепости, к которому он привык, очень удивился и вернулся обратно к стенам в проходе.

И уже там забрался на здоровенный кусок камня, которым планировали в случае чего подпереть выходы. Он как раз стоял готовый: опутанный медными пластинами с уменьшающими вес рунами, на специальных каменных катках, покрытых рунами, заставляющими легче катиться. Меднорука подсадили на булыжник с помощью щитов, и он на удивление неловко для дварфа взобрался наверх.

Грим наблюдал за этим с нашего места, которое давало неплохой обзор, и молчал, никак не реагируя на наши комментарии.

— С ними, похоже, всего несколько сотен хеймаров, — сказал Браск.

— Но там много аристос, — сказал Торв.

По голосу было слышно, что он просто говорит очевидное, не пытаясь защитить Меднорука, но скорее надеясь на лучшее.

— Возможно, они просто вышли вперёд, и остальные подойдут позже.

— Скоро мы всё узнаем, — сказал Стур. — Он не зря собирает вокруг себя всех остальных. Посмотрите, вон и Уль бежит со своими. Не иначе, как за ними послали.

— Зачем нам здесь Уль? — спросил я.

— Хороший вопрос, — сказал Стур. — Нам незачем. А вот Медноруку зачем-то понадобился.

Наконец, когда Меднорук убедился, что вокруг собралась достаточно большая часть тех, кто был в крепости... А может быть, и почти все, если считать тех, кто смотрел со стен и стрелковых галерей, Дорн Меднорук выхватил из сумки что-то, блеснувшее в свете направленных на него нашлемных фонарей.

Он торжественно повертел предмет в руках, давая всем рассмотреть его получше.

— Золотая табличка Оракула, — сообщил очевидное Торв.

Впрочем, не совсем очевидное. Меднорук стоял метрах в пятидесяти от нас, и я, например, отсюда видел не очень хорошо. Возможно, в темноте мы и правда видим лучше людей, но, похоже, работа гравёром всё же сказалась на моём зрении. Я плоховато видел вдаль. Мелкие линии я различал прекрасно. А вот Дорн сейчас был скорее большим шумным пятном с бородой.

Так или иначе, догадку Торва почти сразу подтвердил сам Дорн Меднорук.

— Знаете, что это?! Знаете, что это?! Это победа! Я принёс вам победу! — прогремел Меднорук незнакомым зычным, суровым голосом. — Я! Я, Дорн Меднорук, отправил посланцев к Оракулу Семидесятидвухвратной Цитадели! И Оракул дал ответ!

Он демонстративно развернул табличку, показывая, что читает прямо с неё.

— «За тем останется Кхар-Дун, кто первым поставит шестьдесят четыре треножника перед статуей Видры в Эйдскеле!»

Разумеется, народа собралось слишком много, и как бы хорошо дварфы ни слышали, задние ряды разобрали далеко не всё. Но, похоже, это тоже было предусмотрено. Расставленные в толпе аристос тут же повторили формулу за Медноруком, будто раскаты грома после удара молота.

— «За тем останется Кхар-Дун!..»

— «Шестьдесят четыре треножника!..»

— «Перед Видрой!..»

По проходам прокатился тяжёлый гул голосов.

Меднорук победно вскинул руку с табличкой.

— Я уже привёз больше пятидесяти! Осталось всего несколько! Их доделывают прямо сейчас! Завтра они будут здесь! Победа уже у нас в руках!

Ну, выразился он, конечно, более по-дварфийски. Не «в руках». Скорее что-то вроде: «Мы уже держим победу за бороду». Или «она уже стоит у нашего стола». Но смысл был именно такой.

К моему удивлению, к его словам отнеслись серьезно. Я как-то пропустил, когда это дварфы стали такие суеверные стали. И тем неменее, Дорн будто уже принес победу. Я видел это по лицам. По тому, как дварфы начинали переглядываться. Как кто-то выпрямлялся. Как тяжелела поступь. Как будто после долгой осады в проход вдруг дохнуло свежим воздухом. Как будто скидывали с плеч невидимый камень, который тащили долгое время и выдыхали с облегчением.

Даже здесь, на стенах Эйдскеля, все уже устали бояться. И, хотя, Меднорук не привел большое подкрепление, он принёс уверенность.

Совершенно не случайно именно в этот момент начали появляться волокиты с тачками, на которых медными и бронзовыми боками блестели треножники.

Впереди несли вычурные, старые, явно вытащенные со складов. Тяжёлые, украшенные чеканкой, с потемневшими от времени рунами и зелёными пятнами старой бронзы. Но большая часть была совсем другой: грубой, недварфийски простой. Если не сказать примитивной. И, что и вовсе меня поразило, местами ещё с заусенцами после отливки. Их явно делали наспех.

Вперемешку с треножниками на тачках везли и бочонки.

Даже отсюда мне было понятно по одному виду бочонков: пиво фейтхолльское. Хорошее.

— Так давайте же отпразднуем нашу победу! — закончил Дорн Меднорук.

Толпа загудела уже совершенно иначе.

Следующие несколько часов мы потратили на то, чтобы добраться до Меднорука. Сначала было не протолкнуться в Великий Зал. Потом нас всё же пропустили, даже проводили к столу. Но слишком далеко. Потом сначала Грим один, потом мы все вместе пытались пройти к нему. В этой толчее мы где-то потеряли Дрогна.

Дорн постоянно оказывался занят, или мы не могли пробиться через аристос. То вдруг поднимался и уходил куда-то ровно в тот момент, когда мы с Гримом почти до него добирались. Один раз я был готов поклясться, что он нас заметил, замолчал на полуслове и немедленно свернул разговор, а потом умчался в боковую дверь, утаскивая за собой свиту.

Так или иначе, поговорить нам всё не удавалось.

Что, несомненно, выводило Грима из себя.

Не потому, что Меднорук избегал именно его. Хотя и поэтому тоже. А потому, что Грим явно хотел сказать что-то насчёт пророчества.

И тут где-то впереди, со стороны храмового прохода, раздался крик. Потом ещё один.

А потом в толпе началось движение.

Не паника. Для паники дварфы слишком упрямы. Но очень похожее на неё состояние, когда сотни бород вдруг одновременно решают идти в одну сторону, и при этом каждая уверена, что именно она сейчас там нужна.

Грим выругался и резко пошёл вперёд.

Мы за ним.

— Расступись! — рявкнул Торв.

И от него ощутимо пахнуло теплом.

— Расступись, или я начну бить лица!

Дварфы задирали бороды, одновременно хмуря брови. Разворачивались, собираясь дать отпор, кто бы там ни был этот наглец, но, видя Торва, всё же после некоторого размышления отступали.

Небольшая заминка случилась разве что у входа в половину Великого Чертога со статуями богов. Между колонн стояли рядом аристос, сдвинув щиты и отсекая толпу. Они некоторое время смотрели на нас, но потом Грим шагнул вперёд и раздвинул их строй одетым в кольчугу плечом. Сделал это довольно ловко: сказывались тренировки. Глупо бы было пропустить его и пытаться остановить нас, так что они расступились, и остальные прошли свободно.

В полумраке храма мы оказались почти одновременно с Дорном Медноруком, выбежавшим из бокового прохода. Он сразу же бросился к статуе Видры и застыл.

У неё стоял Дрогн. В одной руке у него был мой щит, который я оставил при входе в Великий Зал, и копьё Грима. Перед ним полукругом стоял десяток аристос, тоже уже вооружённых. Да когда они успели? Или они и не разоружались?

Эти мысли вылетели из моей головы, едва я заметил вокруг большого светильника Видры на полу множество маленьких огней.

Я плохо видел отсюда, но было легко догадаться, что это. Шестьдесят четыре треножника, сделанные из чёрного каменного хлеба, размоченного в пиве. В каждом горела капля жар-желе.

— Прекратить! — заверещал Меднорук.

И так же, как глубок и красив был его голос, когда он говорил с камня у стены, так же нелеп и тонок он был сейчас.

Никто не двинулся с места. Ведь никто ничего и не делал.

Грим медленно подошёл ближе, остановившись за спинами аристос, и посмотрел на Дрогна. Дрогн улыбнулся и крикнул:

— Я Дрогн. Бросивший Щит. И изгнанный во тьму. Потому что не может быть свартскардцем тот, кто бежит перед врагом.

Он обвёл присутствующих взглядом. Меднорук что-то хрипел, но спокойный, хоть и повышенный голос Дрогна легко перекрыл его.

— Так посмотрите же, дварфы Фейтхолла, на свартскардца, чью спину вы больше не увидите, пока он жив!

— Убейте же его, жопоголовые! — одновременно заверещал Дорн Меднорук.

Это послужило сигналом для Дрогна. Он перехватил копьё, прикрылся щитом и сделал ловкий, точный выпад в ближайшего аристос, попав ему в грудь, защищённую кольчугой и нагрудником из кожи. Удар был так силён, что заставил дварфа отступить на шаг. Броня выдержала. Дрогн успел взмахнуть копьём, целя в руки другого, потом ловко перехватил древко и попытался поразить третьего. Но тот пропустил наконечник мимо себя, после чего ловко перехватил копьё, зажав под мышкой.

Дрогн на долю секунды растерялся, не желая выпускать единственное оружие, и тут же поплатился за это: к нему зашли со стороны щита и вогнали боевую кирку в ногу. Дрогн вскрикнул и припал на одно колено.

— Не проливайте кровь перед богами! — заорал рядом со мной жрец.

Это было неожиданно, и я вздрогнул, на секунду отведя взгляд от Дрогна. Как этот седобородый тут оказался?

Когда я вновь посмотрел на Дрогна, он уже мертвый лежал на полу, и один из аристос, наступив ему на лицо сапогом, выдирал кирку из его шлема.

Мимо них пронёсся Дорн и начал расшвыривать, распинывать крохотные треножники в разные стороны.

— Никто не должен знать! Слышите, бороду вам в задницу?! Никто не должен про это узнать! — орал Дорн, бешено вращая глазами.

— Ты пытаешься удержать треснувший свод нарисованной крепью, — рявкнул Грим и шагнул вперёд. — В пророчестве сказано Кхар-Дун. Я...

Договорить он не успел. Дорн взвизгнул. Буквально подпрыгнул. Развернулся на голос Грима, метнулся к нему и прежде, чем кто-то успел что-то сделать, с размаху ударил Грима кулаком в лицо. Ловко у него вышло: Грим охнул и опрокинулся на спину.

— Ты-ы-ы! — заорал Меднорук. — Всё из-за тебя! Ты-ы-ы! Ты привёл сюда свартскардца?! Убейте его! Убейте!

Торв заступил дорогу Медноруку. И заодно задумчиво застывшим за его спиной аристос.

— Сначала вам придётся убить меня, — прорычал Торв.

И его рык был сродни львиному. Мне показалось, что даже пламя в светильниках колыхнулось.

Торв и так выше большинства дварфов на ладонь, сейчас же он возвышался над остальными на две головы, и от него исходили волны жара, как от горна.

— Чтобы тебе Безымянный хер в рот положил, Дорн Меднорук, — выругался Грим, вставая с пола.

Он вытер кровь, обильно льющуюся из носа. Он ткнул в Меднорука и прорычал:

— Срал я в твою бороду, слышишь меня? Больше никогда ты не дождёшься, чтобы я взялся за любое дело, что тебе на пользу!

С этими словами он развернулся и двинулся прочь.

Некоторое время мы постояли. Я, кстати, обнаружил себя стоящим рядом с Торвом, чуть позади, прикрывая спину. Но потом мы развернулись и пошли за Гримом.

Я мельком заметил, как Ниск стоит в отдалении и что-то записывает.

Почему-то мне захотелось его ударить.

Редко мы собирались быстрее. В молчании дошли до штольни с лестницей, которая когда-то давно так меня напрягла. Тут было людно: навстречу торопились дварфы. В основном носильщики. Но были и хеймары со щитами. Встретили знакомых из Медного Горна. Те поприветствовали нас тепло и показали, что несут целых три медных треножника.

Грим сухо скомандовал большой отдых.

Мы ещё долго молчали, не считая реплик по делу. Разве что Стур, разглядывая свою медную руку, сказал:

— Если бы мне давали по одной медной руке каждый раз, когда нас изгоняют из хейма, у меня было бы их уже три. Это на одну больше, чем нужно.

— Странно, что это вообще случилось с вами больше чем единожды, — вдруг встрял в разговор Ниск.

— Строго говоря, дважды это было из-за Дорна Меднорука, — сказал Торв. — Может, дело скорее в нём, а не в нас?

— Мы идём в Медный Горн, — сказал я.

Это было скорее утверждение, чем вопрос. Мы не сговариваясь пошли этим путём. Мы с Торвом там формально значились мёртвыми, и, согласно древним обычаям, даже в Великий Чертог к нам не выйдут родичи. На самом деле, конечно, охотники часто виделись с родителями и детьми, но было вежливо этого не замечать.

— Он по пути, — наконец сказал Грим.

Медный Горн встретил нас оживлённо. Слишком уж многое происходило рядом с ним, и потому в Великий Зал вслед за старейшинами высыпали и бывшие жёны Торва, и мой отец, и мои многочисленные тётушки, и обе бабушки, и даже прабабка. Жена не пришла.

Одна из тёток, обнимая меня на глазах у всех, будто я и не был официально мёртвым, шепнула на ухо:

— Вышла замуж за племянника Хара Белоборода. Перешла в его родовую галерею.

Это было нормально. У дварфов женщины переходили из рода в род, очень редко наоборот. К тому же в цитадели слишком тесно для ненависти и скандалов, потому часто случалось, что, пожив вместе, двое расходились и переставали быть парой. Жена у дварфов — временный статус. Так что я не особо расстроился.

Наконец старейшины путём неподвижного сидения с грозными лицами смогли внушить всем немного приличия, и родичи отсели от нас, оставив наедине с шестью старейшинами и Хранителем Памяти. Среди старейшин я с удивлением увидел своего отца и только сейчас понял, что его борода стала совсем седой.

— Твой свет подсвечивает и тех, кто рядом, — шепнул мне Торв.

И в самом деле, удивительно, что отец стал старейшиной в своём возрасте. Ведь ему нет и семидесяти. Не только же из-за ранней седины... Или дело вовсе не в седине?

Я задумчиво осмотрел старейшин. У меня накопился большой опыт общения с уважаемыми людьми. Хар Белобород и Кельд Печать — вот кто принимает решения. Остальные массовка. Разве что к древнему Руну, Хранителю Памяти, они прислушиваются.

— Расскажите же, что сейчас с Эйдскелем, — сказал Рун. — Там, рядом с Улем, будут держать щиты пять десятков наших хеймаров. Торв, Скьель, почему вы тут, а не с ними?

— Я увёл их, — сказал Грим. — Потому что Дорн Меднорук оскорбил меня.

— Вот как, — сказал Рун.

Кельд и Хар переглянулись и словно бы отодвинулись от нас.

— Дорн Меднорук хитёр, подл и проиграет, — сказал я, наблюдая за их реакцией. — Свартскард возьмёт Кхар-Дун.

— Не стоит говорить так об уважаемых дварфах, — наклонился ко мне Кельд.

Я наклонился к нему в ответ, звякнув кольчугой, и с интересом заглянул ему в глаза. Он смутился и отвёл взгляд.

— Каждому дварфу нужно заслужить уважение. А не просто родиться в нужной семье, — неожиданно вставил Ниск.

Все посмотрели на него с удивлением. Я лично потому, что уже забыл, что он рядом. Ниск смутился и опустил нос в кружку.

В общем, беседа не задалась.

Впрочем, у кого как. Я с отцом отошёл на священную половину Великого Чертога, и мы провели прекрасное время до длинного периода сна. Я рассказывал ему разные вещи, что увидел. Он мне — про то, что произошло в Медном Горне за время моего отсутствия. Странное дело, но у него рассказ выходил интереснее.

На следующий день вернулись те, кто относил медные треножники в Эйдскель, и принесли первые новости. Они рассказали, что сами видели со стены, как свартскардцы разобрали стену своего лагеря и выкатили осадные машины. Три большие башни на колёсах и много приспособлений, похожих на проходческие щиты для опасных пород. К несчастью, их, то есть носильщиков, прогнали со стены и отправили домой, потому что они были плохо вооружены. Но это глупость, потому что они бы и своими легкими небоевыми кирками смогли наколотить с десяток свартскардцев, как мы в прошлый раз.

Это были совсем короткобороды.

Я в тот день с утра отправился в мастерскую гравёров и начал показывать им руны. Мне хватило ума не тратить свои силы чтобы пробудить в них магию, но многие пробовали. Конечно, это и близко не было великолепием Раудмаля. В Медном Горне, считая отца, было всего шесть гравёров и столько же подмастерьев, которые сейчас были в Эйдскеле.

Это был хороший день.