Грим организовал штаб в противоестественном для дварфа стиле. Дело не в том, что он напоминал «опенспейс», где начальник сидит вроде как вместе со всеми, особо не выделяясь. Нет, на самом деле выделяясь. Дело в том, что мы разместились на участке внутри стены, где с одной с трех сторон вовсе не было. Очень неуютно. Не потому, что вокруг постоянно ходили дварфы. Это как раз даже хорошо. Просто слишком уж мало стен. И без свода. Неуютно.

Я вернулся, как раз застав утреннюю планерку. Разумеется, это так не называлось, но по сути этим и являлось. Все собирались, пили утреннее пиво, одевались и готовились к новому дню. Разве что Торв уже стоял полностью готовый, держа на плече кайло. Он потерял свой искусно откованный двуручный топор в Раудмале. И хотя он ни разу не выказал мне неудовольствия, мне стало стыдно, что я не вынес из боя вместе с ним и его двуручный топор.

Торв явно тяготел больше к тяжелому двуручному оружию, но среди дварфов такое было редкость В конце концов, он нашел огромное кайло с широким тупым колуном на одной стороне. Таким которым работали против упрямой породы как заступом, и легко рубили мягкую, как топором. Специфичный инструмент, похоже сделанный для дробления породы с приводом от водяного колеса, но возможно кто-то просто любил махать в тоннеле чем-то большим. В отличии от оружия, эта вещь была груба, проста. Даже древко, то есть рукоять, была неудобно толстая и совершенно ничем не украшена. Но Торв теперь ходил с ним, излучая веселую уверенность. Были еще молоты, которыми дробили камни в тоннелях для удобства транспортировки - и Торв присматривался к ним. Но они все же были слишком тяжелы, как оружие, даже для него.

Нельзя сказать, что Грим многое успел за то время, пока мы были здесь. Тут и без нас прекрасно справлялись, застроив стеной проход к Эйдскелю почти до самого верха. Всё же слегка пренебрегая основательностью: башни и стрелковые галереи сзади оставили открытыми.

Но Грим остановил доработку укреплений вверх и втолщину, направив все усилия на... расширение прохода. Так могло показаться в первый момент. Да и во второй. Дварфы имели прекрасное пространственное мышление, но тут была ловушка на самом видном месте. Грим велел откалывать гранит на уровне стен, по возможности большими кусками. Эти глыбы падали вниз, крошились, их грубо обтёсывали и обкладывали ими и без того усиленное основание крепости, намертво скрепляя раствором на основе хитинового клея.

Эта дополнительная броня из твёрдого камня должна была серьёзно усложнить штурм. Поскольку десяток дварфов с тяжёлыми заступами, как я предполагал, за день вполне смогли бы пробить в мягкой породе тоннель под одного дварфа длиной метров в пять. При некотором умении. А если это такие, как Стур, то и все двадцать.

Стур руководил камнеломными работами и делал это талантливо. Он вбивал железные костыли в породу, умудряясь откалывать здоровенные глыбы. Но вместо того чтобы углубляться, клал на костыли настил и двигался дальше. Таким образом он создавал по обе стороны тоннеля ничем не прикрытые, но всё же места для стрелков.

Когда я пришёл, тут уже шло очередное обсуждение будущей обороны. Грим не раскрывался при чужих, ограничиваясь только короткими указаниями, но среди нас не раз и не два, пусть отрывисто и с долгими паузами, проговаривал свой план. Чтобы выслушать критику и замечания.

Первой линией нашей обороны была стена, которую построил Меднорук посередине Кхар-Дуна. Разумеется, дварфы уже довели её до состояния сносного укрепления, даже возвели вполне узнаваемые башни. Трудно сказать, знали они, как это делается, или на месте придумали.

Грим считал, что пытаться её удержать — глупость. Раз свартскардцы пришли, значит, у них есть план, как её взять. Такой же план у них есть и на стены у Эйдскеля, однако тут Грим уже собирался дать серьёзный бой.

И тогда длиннющий Кхар-Дун станет для Свартскарда огромной проблемой: всё, что им понадобится, им придётся таскать вверх по нему. Это долго и утомительно.

Само по себе этого мало, но должно было серьёзно осложнить им жизнь.

Первый штурм Грим планировал отбить с помощью неожиданных атак с боков, поставив дварфов на настилах в стенах тоннеля. Он уже готовил сделанные из хрупкого камня ёмкости для жар-желе, никому, кроме нас, не говоря, что это и для чего.

Грим предполагал, что свартскардцы построят машину, которая укроет их солдат или будет разрушать стены, и вот её он планировал закидать жар-желе и сжечь.

Если не получится, у него был готов второй план. Самые хорошо вооружённые дварфы, под предводительством Уля, который сидел тут безвылазно в надежде поучаствовать в битве, тренировались быстро выходить, строиться и, разумеется, биться хирд против хирда. Они делали это в глубине крепости. Только тренировались выходить и строиться ровно такие же две скрытые двери, какие были в стене рядом с Эйдскелем.

Опять же, основная задача Уля и его хирдманов — отогнать Свартскард, пока другие дварфы с кирками будут ломать машины и даже укрытия у стены, если свартскардцы смогут их построить.

У нас было мало арбалетов, а мастерские Эйдскеля и близко не были похожи на раудмальскую промышленную мощь, поэтому Грим полагался именно на жар-желе, которого в Эйдскеле оказалось очень немало запасено: всё же треножники перед богами требовали его постоянно в заметных количестах.

Грим предполагал, что сыпящиеся на голову камни и горящее под ногами жар-желе не дадут Свартскарду построить свой хирд, и это позволит сорвать Улю им штурм, и даже сломать весь план вместе с машинами, заставив снова долго готовиться.

Главную свою задачу он видел в том, чтобы не дать Свартскарду захватить Эйдскель до того, как Дорн Меднорук приведёт подкрепление.

Победу же он обозначил так: если Уль сможет разбить машины и отогнать свартскардцев пользуясь их ошеломлением от неожиданной атаки с боков тоннеля, это сделает все их труды тщетными, и им снова придётся кормить свою армию следующие пару урожаев толстошлемников, пока они строят новые. Ведь просто утащить их обратно по Кхар-Дуну или чинить под стенами Грим им давать был не намерен.

Хотя это уже было делом будущего, и тогда надо будет исходить из того, как будет колоться порода. То есть развиваться ситуация.

Мы некоторое время размышляли над его планом и не смогли найти особых изъянов, учитывая обстоятельства. Не было даже вопросов, не считая довольно косвенных.

Вот и сегодня, когда я пришел, Грим с Браском обсуждали достаточно ли высоко настилы, чтобы добросить до середины прохода кменные чаши с жар-желе. И не стоит ли делать ограждение получше, или это уже привлечет излишнее внимание и "сюрприз" не удастся. Тут вдруг вопрос задал Торв.

– Странно, – сказал Торв. – Как же свартскардцы так легко решились на новую битву? Ведь они уже потерпели поражение тут, на Кхар-Дуне. И победа в Серой Полости не далась им легко.

– Сложно назвать это поражением, – ответил Грим. – Вы не видели, но я был среди тех, кто хоронил павших. В Эйдскеле нет достаточно чанов с мелкими камнежорами, чтобы положить туда все тела, освободить от плоти, а потом захоронить как подобает.

Это в каменных урнах, наподобие тех, что стояли рядом в гроте с каменным големом.

– Потому мы использовали не самый безопасный способ.

У дварфов своя градация по опасности. «Не самый безопасный тоннель», например, это тот, в котором периодически заводится всякая живность. Делать там ферму, пастбище или даже ходить меньше чем втроём-пятером попросту опасно.

Применительно к захоронениям это означало, что тела просто складировались в тоннеле, уже приспособленном под ферму толстошлемников. Тела клались прямо на грибнину. Тоннель обустраивался дополнительной вентиляцией, что было довольно заморочно, а проход в него запечатывался. Через пять-шесть сезонов сбора толстошлемников, то есть пару-тройку месяцев, по моим прикидкам, тоннель открывался, и там оставались лишь фрагменты костей. Грибнина съедала почти всё. Бурно разрастаясь.

Первый урожай этих толстошлемников обычно шёл на корм камнежорам, пиво из него не варили. Такие тоннели назывались словом, ближе всего к русскому «склеп».

– Сначала по одну сторону мы клали своих, по другую свартскардцев. Тогда мы заполнили весь склеп телами тех, кто бился за Фейтхолл, – сказал Грим. – Но тел Свартскарда было меньше в четыре раза. Нам пришлось класть тела и на стороне свартскардцев.

– Разве могло быть так, чтобы мы потеряли настолько больше? – удивился Торв. – Только мы убили не меньше полусотни!

Он явно преувеличивал. Но я не стал спорить, как и остальные. Мы просто сдвинули кружки и выпили. Потом Грим сказал:

– Конечно, многих свартскардцы унесли. Среди наших павших каждый второй умер от ран после битвы. Думаю, у свартскардцев было так же, но этих павших мы не увидели. И всё же, я думаю, на сотню свартскардцев, павших в бою, и сотню умерших от ран, Фейтхолл потерял не меньше четырёх сотен.

– Как так могло произойти? – уже без возмущения сказал Торв. – Я ведь помню, как я... мы! Крушили их одного за другим!

– Ты так говоришь, – сказал Стур, – потому что это ты крушил их. Остальные платили не одним и не двумя за каждого убитого.

– В прошлой битве здесь, на Кхар-Дуне, мы многих изранили, и оттого они обессилели, – подтвердил Браск.

– Или просто обессилели в своей броне. Они слишком устали, чтобы продолжать. Хотя, конечно, они пытались. И пытались достойно, – сказал вдруг Дрогн, обычно сидевший тихо.

Все обдумали это и согласились. И в самом деле, большую часть битвы, уже когда мы отступили к стене Меднорука, на нас нападали всё больше хуже одоспешенные, с малыми, привычными круглыми щитами.

– Потеря двух сотен для армии, в которой не пусть даже две тысячи бород, – сказал я, – это всё равно очень много. Странно, что они решились на большую битву в Серой...

Мы не говорили про битву в Серой Полости. Я нарушил негласное правило и замолчал на полуслове. Грим подумал и уже открыл было рот, чтобы, как всегда, сгладить ситуацию, но первым сказал Стур:

– Потому-то они и устроили эту ловушку. Они знали, что Фейтхолл будет хвалиться своей победой. Будет говорить, что многие сотни свартскардцев убиты и изранены. Даже мы, кто был там, удивлены. Так же думали и старейшины Раудмаля. Они были уверены, что Свартскард не рискнёт устраивать ловушку, боясь открытого сражения.

– Ловушку? – переспросил Торв.

Стур подумал.

– Я могу ошибаться. Но я думаю, это очевидно: очень трудно убить целую сотню хорошо одоспешенных дварфов так, чтобы вырвался лишь один. Хоть я и не сомневаюсь в их смелости, но все мы бывали в бою. Видели, как ужас побеждает и мысли, и сердце, и душу. Они бы побежали раньше, чем пали все. И уж всяко было бы больше раненых.

– Скорее, – сказал Грим задумчиво, – они бы сплотились и медленно отошли назад, ко входу. Да. Как странно, что я никогда не думал об этом. Сейчас я вижу всю невозможность такого исхода. Получается, Берн...

– Да, похоже, что к этому ведут все тоннели. Но зачем это говорить вслух? – прервал его Стур.

Мы медленно переводили взгляд друг на друга, по мере того как до нас доходило: Берн повёл войско внутрь Серой Полости, уже зная, что отряд белых аристос попал в засаду. И Хродн, который всё же умер от ран позже, так и не придя в сознание, прошептал ему не «победа», а «западня».

– Ты не можешь обвинять себя в неосторожности, если толстошлемник на твоей тарелке вдруг ударит тебя ножом, – сказал Стур. Он был на удивление разговорчив сегодня. Или он становился таким всегда, когда речь заходила о политике? – Это явная подлость. Возможно, то, что некоторые говорят, правда.

– О чём? – заинтересовался я.

– О том, что Свартскарду помогает Трус, – сказал Стур.

Все задумались.

– Если бы это было так, – вдруг сказал Дрогн, – то Свартскард бы не бился в честном бою. А он, несмотря на все ваши... наши предположения, делает именно это.

Все обдумали и это. Потом Торв снова сказал:

– Хорошо. Пусть так. Но в Серой Полости мы бились храбро. Неудивительно, что раудмальцы говорят о близкой победе. Я видел, что Свартскард и в самом деле понёс урон. Я даже видел, как некоторые из них бежали, бросив щит. Да и до того белых шлемов на земле я видел не меньше, чем бронзовых.

– Значит, – сказал Грим, – этот урон оказался недостаточен. И их больше, чем мы думали.

– Их хорошо спасает броня, – сказал Браск. – Не раз я видел, как мой болт после выстрела застревал в бронзе, в лучшем случае нанося рану, но чаще лишь будя в них ярость. Хоть мой старый арбалет и сильнее обычного. Потому я и желаю, чтобы все наши перешли на такой, какой мне подсказал сделать Скьель.

И он с неподдельным уважением посмотрел на меня, прижав руку к груди.

– Я?! – искренне удивился я. – Когда?

– Ещё в Раудмале! – расхохотался Браск. И вместе с ним остальные. – Ты уже дважды удивлялся этому. Стоит один раз тебе показать его как следует, чтобы ты впустил в свои мысли хоть что-то, кроме рун.

С этими словами он вытащил из мешка за спиной, с которым не расставался, арбалет. Я тут же узнал его: однажды видел такой в книжке про средневековое оружие. Такие были у китайцев. Только, тот был, кажется, заметно меньше. С другой стороны, мы сильнее людей.

– Жаль, что даже в Раудмале не могут сделать больше одного за раз, – вздохнул Браск. – Нет из чего делать дуги, для этого нужна особым образом обработанная грибнина. Но думаю, они уже занялись этим. Пройдёт не так много времени, и ещё до того, как камнежор успеет вырасти в полную величину из малой личинки, у Раудмаля таких будет много. Может, даже больше сотни.

– Кстати, о рунах! – вспомнил Торв. – Скьель! Скажи же, явился ли тебе во сне Бурдар? Показал и рассказал, как мать ребёнку, что надо делать? Заплёл бороду?

Все беззлобно расхохотались, кроме Ниска и Дрогна. Они были на правах младших, и им над старшими смеяться было нельзя. Поэтому они отворачивались и прятали усмешки в бороды.

– Явился, – тяжело вздохнул я, заставив Торва подавиться пивом и закашляться.

Второе удивительное происшествие с утра.

– Надо сказать, дело, которое я замыслил, трудное. Нужно будет не меньше десяти пудов меди или бронзы. Золота чем больше, тем лучше. Также нам нужна хорошая мастерская, чтобы отлить многие детали, и Эйдскель тут совсем не подойдёт, потому как тогда времени на это уйдёт столько же, сколько на выдержку грибнины для арбалетов. А мне надо лишь отлить передаточные механизмы. Но много и хорошо. Хуже же всего с рунами. Один я буду резать их слишком уж долго. Нужен ещё хотя бы подмастерье, а лучше несколько...

– Постой, – сказал Торв. – Ты не шутишь?

Я обвёл взглядом их потрясённые лица.

– Это следовало ожидать, – вдруг сказал Ниск. И что-то записал. – Скьель ведь начертал не одну руну, что творит волшебство. Конечно же боги увидели его.

– Какой он? – произнёс Браск.

Конечно, я понял, о чём он. О боге.

– Он... – И я понял, что вот тут-то воспоминание ведёт себя так, как и должно вести себя воспоминание о сне. Я помнил лишь смутные образы и впечатления. – Бурдар великий мастер. И мудрый.

Тут мне захотели задать вопросы сразу несколько дварфов, но Грим впервые на моей памяти вне боя вдруг воспользовался своим положением лидера.

– Тихо, – сказал он.

Этого было достаточно, чтобы все замолчали. После чего он посмотрел на меня и спросил:

– Ты видел Орма в его Цитадели?

Я опустил взгляд в кружку. Подумал. Сказал:

– Моя память расплывается и ненадёжна во всём, кроме рун и механизмов, которые Бурдар пожелал, чтобы я запомнил. Будто высек перед моим взором. Не думаю, что он хотел показывать мне большее.

А потом я поднял голову. Обвёл всех взглядом.

– Но я точно знаю, что какой-то своей частью Орм рядом и улыбается каждый раз, когда мы сдвигаем кружки.

Торв помолчал. Потом придвинулся к нам и поднял кружку. Мы встали и придвинули свои. Одновременно, хором зарычав:

— Скьель!

Едва мы успели выпить, как увидели, что к нам спешит Уль в окружении нескольких своих десятников. Ещё до того, как он добрался до нас, он закричал:

— Дорн Меднорук! Дорн Меднорук пришёл!