Дварфийский бог знаком указал мне присмотреться к Сердцу Голема. Я присмотрелся. Увидел трещину вдруг побежавшую по камню. Обвал. Чью-то руку, зажатую между валунами. Темноту. Страх, который стал злостью. Последний толчок тела, которое уже не могло двигаться, но ещё хотело вырваться.

Я отшатнулся.

— Големы не рождаются из магического камня или странного кристалла, — сказал Бурдар. — Плохой мастер любит простые объяснения. Хороший мастер знает: если вещь кажется простой, значит, ты плохо её понимаешь.

Он поднял сердце двумя пальцами. Тёмные нити внутри потянулись к его руке, но не коснулись.

— В материи должны сложиться связи. Мелкие. Упрямые. Невидимые. Как нити грибницы. Сама по себе глыба мертва. Но если форма сошлась правильно, если удар пришёл туда, куда надо, если рядом был сырой жар мира, сила найдёт, за что зацепиться.

Я хотел переспросить про «сырой жар», но вместо этого кивнул. С богами лучше просто соглашаться, это я понял по разговорам с их последователями еще в своем мире. Уж точно не стоит раздражать тупыми вопросами, если они говорят с тобой лично. Хотя это дварфийский бог, может, тут всё устроено иначе?

— Сила цепляется за форму, — продолжил Бурдар. — Река без русла топит всё вокруг, пока не найдет новые берега. Потеряв цельность, свод осыпается в тоннели не из злобы, а потому что там есть пространство что можно заполнить. Тут же форму даёт воля рядом умершего. Последний страх. Последняя боль. Последняя злость.

Сердце голема потемнело.

Теперь я видел не нити, а лицо. Не настоящее лицо. Отпечаток лица. Как след ладони в мягкой глине. Оно кричало, но звука не было.

— Поэтому они нападают, — сказал я.

Бурдар положил сердце обратно на верстак.

— Они не думают: «Я хочу убивать». Это слишком чистая мысль. Голем чаще грубее. Боль. Теснота. Удар. Враг рядом. Всё, что похоже на того, кто был рядом в миг страдания, становится частью страдания. Разумные особенно. Потому что отпечаток помнит: я был таким. Или почти таким. Значит, они виновны. Значит, бей.

Мне стало на секунду холодно. Хотя даже в мастерских, куда проще и меньше этой, редко бывает холодно.

— А потом? — спросил я. — Они могут... стать собой?

Бурдар посмотрел на меня внимательнее.

— Иногда. Если их не разбивают. Если форма держится. Если сила течёт долго. Если отпечаток обрастает новыми слоями. Десятки лет. Сотни. Тогда из последнего крика может вырасти голос. Из рефлекса — привычка. Из привычки — мысль. Из мысли — имя.

— И часто так бывает?

— Вы обычно разбиваете их раньше.

Это прозвучало не как обвинение. Просто факт.

Я посмотрел на сердце голема. Нити внутри медленно шевелились, как черви под камнем.

— Я хочу сделать не это, — сказал я. — Не самородного голема. Не злую каменную дрянь, которая прыгает в воде и пытается нас убить. Я хочу сделать... медного человека. Из шестерёнок, рычагов, усилений. Чтобы он двигался по моей воле. Чтобы его можно было остановить. Чтобы он не был безумным.

Бурдар чуть наклонил голову.

— Автоматон.

Он произнёс это слово так, будто оно давно лежало у него на верстаке, просто я наконец ткнул в него пальцем.

Бурдар провёл ладонью над верстаком, и рядом с сердцем голема возникла фигура. Сначала пустая. Потом в ней проявились бронзовые кости, шарниры, кольца, зубчатые передачи, толстые пластины, каналы для усилия, места под руны. Она была грубее человека. Шире. Тяжелее. Почти дварф.

Потом на ней загорелись точки.

Двенадцать. Смахивает на схемку чакр в какой-то дурацкой книжке про йогу, только еще суставы до кучи помечены.

— В живом теле сила не идёт куда попало, — сказал Бурдар. — У неё есть дороги. В мёртвом их нужно сделать. Двенадцать главных узлов. Меньше — будет плохо двигаться. Больше — сожрёт работу мастеров и не даст заметной пользы. В каждый нужен кристалл.

— Сердце голема?

— Нет. Кристалл.

На верстаке появились синие огни. Обычные. Те самые, которыми освещали тоннели. Я почти разочаровался.

Бурдар усмехнулся.

— Ты слишком любишь редкое. Это болезнь в вас от Драгнура. Иногда хорошая вещь лежит под ногами так долго, что её перестают видеть.

Он взял один синий кристалл. Тот в его пальцах стал прозрачнее. Внутри вспыхивали крошечные искры и тут же исчезали.

— Кристалл не отдаёт силу. Он её ест. Медленно. И растёт. Как личинка камнежора на мягком камне. Отличие в том, что он тянет к себе еду. Поэтому рядом с ним хорошо растёт то, что тоже любит сырой жар мира. Поэтому он светится. Поэтому вы не смогли ничего с ним сделать и решили, что он бесполезен.

Бурдар взял бронзовый стилус. На воздухе появились руны. Не одна. Не десять. Сразу много. Они не висели, а становились на места, как детали механизма. Последняя руна была какая-то мерзкая. Красивая, но мерзкая. Как изысканно сделанный капкан.

— Грубой силой кристалл не заставишь отдавать, — сказал Бурдар. — Он даже не зверь. Он просто голод. Но голод можно обмануть. Показать ему такую форму, в которой отдача похожа на питание. Он будет думать, что втягивает жар в себя. А часть жара пойдёт в узел. В движение. В бронзу.

Бурдар хмыкнул и указал глазами. Я повернулся и обнаружил рядом с собой чертёж. Чертёж того, что давно крутилось в моей голове. Механический дварф. С выделенными узлами, где и какие руны гравировать.

Бурдар сказал:

— Самородный голем может ходить днями, если хорошо зародился. Потом уснёт, пока снова не напьётся силы. Твой автоматон, если мастера не испортят дело, будет жить полную кружку.

— Что?

— Ты успеешь не торопясь выпить полную кружку в Великом Чертоге. Может быть, две, если пиво или компания действительно хороши.

Да блин, а можно конкретнее? Полчаса? Час?

— Потом недели покоя. Если не сломается. Если кристаллы не треснут. Если руны не пожрут сами себя. Если бронза не поведёт. Если тот, кто им правит, не окажется дураком.

Я хмыкнул. Что-то ни о чём. И всё же...

Я смотрел на чертёж, но видел бронзовую фигуру. Видел, как она идёт. Тяжело ступая, но двигаясь быстро. Не медленнее, чем живое существо. Как маленькая крепость размером с дварфа. Перед строем. В узком проходе. Под арбалетными болтами. Под ударами. Не вечная. Не непобедимая. И на одну полную кружку.

— Можно сделать его больше, — сказал бог. — Больше бронзы, меди, вдвое больше рун. Добавить золота как источник. Так будет дольше. Намного дольше. Но иногда одной полной кружки хватает, чтобы изменить всё.

— А что будет, если они бросятся на нас? — спросил я. — Как их направить? Не злостью же. Как он поймёт, что от него нужно? Как его учить? Сможет ли он вообще ходить?

Бурдар помолчал.

— Форма сама найдёт, как стоять. Но ты прав. Нужна связь.

— Какая?

Бурдар протянул руку.

И в его ладони оказалась кружка Орма. Во сне она была чище, чем наяву. Бурдар взял стилус и провёл по боку кружки. Руна появилась не вырезанной, а как будто всегда была там, просто я раньше не умел смотреть. Руна сопряжения. Не управления. Не власти. Именно сопряжения. Две формы, которые не становятся одной, но начинают работать вместе.

Он вставил кружку в грудь автоматона. Я и не заметил, когда из чертежа тот превратился в готового, выполненного из блестящего металла.

Туда, где у живого существа должно быть сердце. Тут оно тоже было. Сердце голема в зажимах. И рядом, на держателе, так похожем на те, что делают для кружек у верстака, только намертво вплавленном в стенки, оказалась кружка Орма.

Я понимал, что подойдёт любой предмет, в котором осталось тёплое веселье, с которым связаны хорошие воспоминания, песни, смех. Что может быть ярче любви к своим? Что лучше удержит руку от неверного удара? Что вернее поведёт бронзу вперёд, когда вокруг страх, дым и крики? Ненависть? Приказ? Золото? Да, похоже, у дварфийских автоматонов будут кружки в груди. Только они хранят то, ради чего дварфы и сами вообще поднимаются каждое утро.

Бурдар снова коснулся воздуха, и руны вспыхнули вокруг автоматона сотнями бронзовых линий.

Они были прекрасны.

И ужасны.

Каждая линия переплеталась с другими, и каждую держали руны. Каждая руна требовала руки мастера. Каждая требовала выложиться за двоих, я чуял это. Каждая могла испортить всё, если ошибиться. Десятки рун. Не меньше шестидесяти. С десяток разных видов. А по-хорошему, надо будет ещё наложить те, что знают дварфы. Я уже видел, где можно добавить крутящий момент, где руну облегчения...

— Я не запомню столько рун, — сказал я.

— Уже запомнил.

— Их слишком много, — сказал я. — Это слишком трудно сделать.

— Работа часто выглядит слишком сложной. Поэтому я люблю тех, кто просто начинает делать. Ведь в этом и есть самое большое удовольствие: сделать то, что казалось невозможным.

Бурдар вдруг, совершенно неожиданно и как-то небожественно хихикнул.

— Готов поставить свою печь на то, что не пройдёт и пары часов после того, как вы построите автоматона по моим чертежам, как уже начнёте вносить дополнения и исправления.

Я обдумал эти слова.

— Скорее всего, это случится раньше.

Бурдар кивнул.

— Но почему я? — не выдержал я. — Почему из всех ты выбрал меня?

— Ты ведь дал нашему народу две новые руны, разве нет? — ответил бог. — Очевидно, что ты будешь замечен. Правда, я думал, что ты преклонишь голову под стилусом Видры.

— Но за долгие годы... Неужели никто... — начал я с поистине дварфийской скромностью.

— Это сложно, — вдруг сказал Бурдар. — Дотянуться до вас, в Нижний мир, через Срединные миры... трудно. Не так трудно, как пробить ход в скале. А трудно...

Он кивнул на бронзовую фигуру рядом.

— Как создать такое. Нужно много всего. И всё равно будет сложно. Ты тут потому, что тебе повезло. У тебя редкий и странный дар, который, как мы все думали, вы утратили навеки. Тот, что сродни божественному. К тому же, насколько мы знаем, у вас всё хорошо. Старый Враг затаился во тьме, люди наверху заняты собой и своей вечной войной...

— У нас тоже война, — сказал я.

Бурдар кивнул. Снова так, как будто я не сказал ничего нового.

— Это часть нас? От Кхар-Гхрима? — мне стало отчего-то обидно. И я очень недварфийски пожаловался: — Дварфы убивают дварфов! Неужели нельзя явиться кому-нибудь и остановить это?

— Исправить механизм, в котором сотни тысяч шестерёнок, одним ударом? Это я могу. Остановить войну среди разумных? Да ещё тех, кто произошёл от людей? — Бурдар развёл руками. — Я всего лишь бог.

Я хмыкнул, едва сдержав улыбку. И тут до меня дошло.

– Ты сказал, что у меня талант, похожий на ваш?

Бурдар ответил:

– Да. Так умели все люди Срединного мира. Не местные поверхностные люди, у которых осталась в основном способность к исцелению. А те, прежние. И они научились пользоваться этой малой силой так ловко, что их заперли в мире без потока магии. Как в тюрьме.

Бурдар помолчал. И добавил:

– Теперь, должно быть, они все уже мертвы.

Я задумался.

И промолчал.

Потом Бурдар лукаво прищурился и наклонился ближе:

– Но Видра прозрела, что так будет. Потому мы взяли вас, тогда ещё просто людей, и сбежали в Верхние миры. Отняли у вас способность менять мир, чтобы никто не нашёл. Жаль, но нас всё же нашли. По вине Лжеца.

– Хейди, – сразу понял я. – А что он сделал?

Бурдар резко изменился в лице. Не разгневался, а стал будто тяжелее.

– Хейди пришёл позже. Из Нижних миров. Мы не разглядели, как искалечена его душа. Не поняли, что он безумен.

Говоря это, он небрежным взмахом очертил на листке легко узнаваемый лысый и безбородый силуэт. И снова пришло знание: это из-за него их изгнали в подземный мир. Это из-за него дварфийские боги не смогли забрать «нас».

Бурдар стёр изображение. И сказал:

– Он лжец. Всё, что он говорит, ложь. Даже если это правда. Особенно если правда. Потому мы запретили вам говорить с ним. И отвернули его статуи, чтобы он не мог обратиться к вам.

– Тогда зачем вы оставили его статую в Семидесятидвухвратной? – спросил я раздражённо.

Я собирался признаться этому богу в том, что этот подлец со мной беседовал, но надо было как-то взять разгон.

– Статуя Хейди оставлена не для почитания, а как ловушка, – ответил Бурдар. – Чтобы убивать каждого, кого он изберёт проводником своих планов.

Я задохнулся.

Так, откровенность пока откладывается.

– Слишком сурово? – понимающе кивнул Бурдар. – Давай я покажу тебе ещё кое-что, пока ты не ушёл. Это должно тебе помочь. Во всём.

– Смотри, – сказал Бурдар.

Он провёл ладонью над верстаком, и мастерская мира вдруг стала тише. Потом Бурдар взялся за одну из кос в своей бороде. Это было странно. Даже неприлично. Дварф не трогает бороду просто так. Даже бог, наверное. Особенно бог.

Но он не расчёсывал её и не поправлял. Он потянул за бронзовое кольцо, и коса легла на верстак.

Обычная коса. Толстая. Тугая. Сложно заплетённая. В ней были тёмные, рыжие, золотистые, медные, почти белые волоски. Некоторые казались толще других. Некоторые уходили вглубь плетения и пропадали. Некоторые, наоборот, выходили наружу, блестели, цеплялись за соседние пряди.

– Жизнь разумного, – сказал Бурдар.

Я хотел сказать, что не понял. Но не успел. Потому что коса вдруг перестала быть косой. Я увидел в ней дорогу. Дом. Чашу на столе. Детскую руку, вцепившуюся в бороду отца. Первый молот. Первую ошибку. Первую драку. Друга, которому не сказал нужного слова. Врага, которому сказал лишнее. Долг. Обиду. Работу. Песню. Страх. Смех. Кружку, поднятую над столом. Лицо, которое ждёшь увидеть после долгого перехода.

Волосы больше не были волосами. Не были они и вещами. И всё же я видел вещи.

Их было слишком много. Каждая жизнь, похоже, вообще состояла из слишком многого. Из того, что сам помнишь, из того, что забыл, из того, что сделал не думая, из того, что хотел сделать и не успел. Из чужих взглядов. Из чужой боли. Из того, кому ты помог, и того, кого подтолкнул в пропасть, даже если не заметил.

Нити связей. Вот что такое жизнь, понял я наконец.

– Смерть не рубит косу, – сказал Бурдар.

Он не поднял нож. Не ударил. Не оборвал. Просто коснулся плетения пальцем.

Коса начала распускаться.

Медленно. Не страшно. И от этого почему-то страшнее.

Волоски расходились в стороны. Не исчезали. Не падали пеплом. Не обрывались. Просто больше не держались прежним узором. То, что было одним, становилось множеством. Тёмная прядь ушла вниз, в камень. Рыжая потянулась к пламени. Тонкая белая нить зацепилась за край верстака. Несколько медных волосков взметнулись к невидимому потолку и там растворились в звоне молотов.

– Вот, – сказал Бурдар. – Это смерть.

Я смотрел, не моргая.

– И где он? – спросил я.

– Кто?

Я не ответил. И так было понятно.

Бурдар посмотрел на меня не ласково. Серьёзно. Даже сухо.

– Его нет прежнего.

Эти слова ударили сильнее, чем если бы он начал утешать.

– Орм расплетён, Скьель. Не спрятан в соседней палате. Не пьёт лучшее пиво в моём чертоге. Не сидит у моего стола таким же, каким ты его помнишь. Прежняя коса распущена.

Бурдар указал на расходящиеся нити.

Некоторые из них вдруг загорелись мягким золотым светом. Не ярким. Не победным. Скорее тёплым, как бронза, которую только что вынули из формы и ещё нельзя брать голыми руками.

– Эти мои, – сказал Бурдар. – Работа. Упрямство. Радость хорошо сделанной вещи. Смех над дурной вещью, которую всё равно придётся чинить. Я сберегу их и направлю в новую жизнь здесь, в Верхнем мире.

Он коснулся другой нити. Она была тёмнее, плотнее.

– Это заберёт другой. Может быть, Кхар-Гхрим. Может быть, Драгнур. Может быть, сама тьма, если нить слишком долго лежала в ней. Часть уйдёт в места. Часть в вещи. Часть в клятвы. Часть вплетётся в тех, кто помнит.

Я подумал. И сказал:

– Значит, он всё-таки остаётся.

– Нет.

Бурдар сказал это спокойно. Без жестокости. Но и не уступая.

Я проснулся рывком, с уже занесённой рукой, будто искал пол. Потом лихорадочно схватил стилус, нацарапал первую линию прямо на камне у ног Бурдара, вторую, третью, и замер. Руны стояли в голове ровно, тяжело, намертво, как статуи предков на страже священной половины Великого Чертога. Я понял, что не забуду ни одной.