И всё же, даже если Сердца окажутся и в самом деле мусором, зашли мы в Фейтхолл не зря. Нас тут ожидали письма из дома. Не всех: Стур не писал, Гриму не ответили. Я даже не помню, кто отдал нам письма. Схватив своё, я отошёл в сторону. Высокие белые арки гостевых палат выходили в небольшой, очень богато отделанный тоннель, который вполне возможно кто-то смог бы назвать «рекреационной зоной». Я прочитал письмо там.

Это было письмо от отца. Мне было странно и очень неудобно читать квадратики аккуратных рун, вышедших из-под руки мастера-гравёра. Он писал... нормально. Где-то даже недварфийски заботливо. Он ничего не требовал. Ни в чём не обвинял. Просто писал так, словно я ушёл по делам в другую цитадель.

Это делало всё только хуже.

И всё же в рунах отца чувствовалось что-то ещё. Там была и тревога за меня... и гордость. И осторожность, чтобы не мешать.

Мы не стали обсуждать содержимое наших писем, кроме одной детали. Камнежоров. Пока с ними всё не до конца ясно. Личинки, которых начали кормить «своим сырьём» в разных крепостях, не болеют, но надо подождать, пока они подрастут и дадут потомство: в этом основная проблема с заражёнными, их потомство нежизнеспособно.

Строки писем разбередили нам душу. Мы с Торвом стали вспоминать цитадель. Чего не делали никогда. Какой-то мелкий, но, видимо, запутавшийся в бороде его памяти случай вспомнил Грим.

И тут мы обратили внимание на Дрогна.

Чёрный как уголь каменный хлеб, который нам выдали в Фейтхолле, в этот раз никто есть не захотел: обошлись запасами из Раудмаля. Но одну «буханочку» всё же размочили в бурде, которую они выдавали за пиво. Чтобы не пить это самое «пиво», как я серьёзно подозреваю.

Дрогн затих в углу, отщипывая от каменного хлеба куски. Каменный хлеб, явно вступив в химическую реакцию с пивом, превратился в пластилин. Даже на вкус, похоже. Отщипнув кусок, Дрогн довольно ловко лепил из него фигурку. Человечка или камнежора. А потом отправлял в рот.

Заметив наши взгляды, он смутился. Прорычал в бороду:

— Мы делали так в детстве.

И набычился.

Все отвернулись, понимающе переглянувшись. Такой хлеб мог лежать... Да хрен его знает сколько. Высыхая, он всё равно оставался тяжёлым как кирпич и таким же по съедобности. В отдалённых складах, где мы с Торвом добыли сердца големов, этих буханок были сотни кубометров. Не удивлюсь, если им лет сто. В воде он не размокает, только в дварфийском пиве. А вот оно столько не хранится. По разным причинам. В первую очередь из-за ежедневного расхода, разумеется.

Но кормить этой штукой детей...

Дрогн рос в тяжёлое для его цитадели время. Но об этом он расскажет сам, если захочет.

Вскоре мы легли спать. Засыпали плохо. Всё же Грим решил нас ограничить, поэтому часть еды за ужином пришлось добирать тем, что дал Хальд. Жидкое пиво, каменный хлеб... Это делало настроение... слегка человеческим. Плохим. Навалилась какая-то усталость.

Мы все некоторое время ворочались, но только Стур захрапел, как в палаты ворвался Дорн Меднорук. Вскочили мы ещё до того, как он до нас добрался: грохот разносился по галерее впереди него. И не столько из-за него, сколько из-за огромной свиты: пяток дварфов в доспехах и с оружием, десяток каких-то очень дорого одетых, в диковинные ткани, вдвое больше всевозможных хранителей и смотрителей. Среди последних — испуганная борода Хальда.

Меднорук почти бежал к нам во главе целой армии. Но ворвался в наши палаты, к счастью, только с двумя аристос Фейтхолла в кольчугах, со щитами и, внезапно, мечами на поясах. Я заметил, что у них на шлемах жёлтые полосы. Подражают избранным Раудмаля?

Меднорук, тяжело дыша после быстрого шага, вихрем пронёсся мимо нас к Гриму. Схватил того за плечо. Придвинулся. Излишне грубо, как по мне. И сунул ему что-то в руку.

— Эйдскель. Ты идёшь туда. Теперь ты хирдман над всеми, кто держит Кхар-Дун.

Ещё до того, как Дорн Меднорук успел закончить, Грим демонстративно взглянул на брусок золота, который ему сунули в руку. Так, чтобы мы тоже увидели. А потом взял руку Дорна и вложил золото обратно тому в ладонь. И громко произнёс, глядя прямо в глаза:

— Таких нужно две!

Повисла небольшая пауза. Дорн выпучился на Грима. Похоже, он так удивился, что даже рассвирепеть забыл. Паузу нарушил густой, как из бочки, бас Торва:

— Две кружки!

Дорн Меднорук потратил немало времени, чтобы прожевать и проглотить то, что рвалось из него наружу. Потом он наконец выдавил:

— Это задаток.

И выронил золото на ложе Грима.

— Остальное получите после работы.

После чего развернулся и сбежал с той скоростью, с какой мог бы убегать от подступающей воды.

— Надо бы сказать «каждому», — подумал я вслух, проводив взглядом Дорна.

Топот множества ног быстро удалялся. Даже быстрее, чем приближался. Догонять будет трудно. Мне следовало думать быстрее.

— Никто не сможет сказать, что ожидал, что он согласится и на предложение Торва, — машинально поддержал меня Грим.

Он поднял золотой слиточек и протянул его Стуру. Очень похожий на «батарейку» Раудмаля, только украшенный немного по-другому. Похоже, тут уже есть какая-то стандартизация драгоценных металлов. Стур спрятал его в больше похожий на сундучок кармашек на поясе.

Спать и вовсе расхотелось. У нас ещё осталось немного жидкого пива, что многое говорит о его качестве, поэтому все решили выпить и обдумать произошедшее.

К счастью, долго ломать голову не пришлось. Явился Хальд Ключник с сообщением, что он выделяет нам носильщиков до границ каверны и вообще готов помочь со всем, чтобы мы выступили как можно раньше, ведь время не терпит.

Мы попросили пива получше, но в этом он отказал, сославшись, что указаний на смену ступени снабжения Дорн не дал. Впрочем, это не вызвало у нас особого возмущения: Хальд присел к нам и объяснил произошедшее.

Свартскард подступил к Кхар-Дуну. Строит лагерь. Подтягивает войска. Не иначе, готовится к штурму.

Сообщив эту новость, Хальд тут же скрылся, предвидя новые просьбы. Но и за эти сведения можно быть ему благодарным.

К Эйдскелю мы шли быстро. Нормальной еды в Фейтхоле с собой нам так и не дали. Чёрный каменный хлеб, слабое пиво. Что хуже, приходя в цитадели, мы теперь уже были не охотниками, а вроде как «хеймарами Фейтхолла», и это меняло к нам отношение. Многие цитадели встречали нас заметно хуже, чем просто охотников, пусть даже и идущих мимо по своим делам. В одной даже начали требовать плату за еду, которую мы брали с собой.

Охотников кормили, одевали и даже чинили по обычаю, сейчас же нам прямо сказали: «Ваш хейм богат, вот пусть вас и кормит». Нам на помощь приходили лагвёрды. Очень похоже, что если бы не они, в некоторых цитаделях с нас бы попытались стрясти и плату за еду на столах.

Мы успели. Свартскард, похоже, не торопился. Они строили лагерь. Дварфийский: судя по рассказам нескольких отчаянных дварфов, подошедших посмотреть поближе, они возвели долбаную крепость на своём конце Кхар-Дуна.

Грим недолго слушал новости, рассматривая подсвеченные фонарями чёрные штандарты вдалеке. Зато нетопырей не видно. Много арбалетчиков у Свартскарда. Научили летающих тварей повышенной осторожности по отношению к бородатым пешеходам.

Грим оказался кстати. Похоже, его встретили как старейшину, завалив своими проблемами. Он просто слушал, прерывал, уточнял, шёл смотреть. Никаких пафосных церемоний: Грим просто стал главным. Такое ощущение, что до него главных толком и не было. Впрочем, вполне возможно: принцип единоначалия на войне, при всей своей очевидности, дварфами, похоже, использовался ситуационно. И гарнизон Эйдскеля состоял как бы из множества отправленных сюда из разных цитаделей отрядов.

Мы с Торвом нашли земляков из Медного Горна. Вернее, они нас нашли, увидев и узнав в лицо, разумеется, Торва.

Их было четверо. От них мы и узнали, что это теперь было что-то вроде помощи на сборе толстошлемников или в пробитии новых тоннелей. Этакая командировка на шесть дней. Потом их сменяли другие. Остальные были примерно так же, за исключением нескольких крупных отрядов, по пару десятков дварфов. И каждый отряд столовался сам, со своих запасов. Уж не знаю, как Меднорук собрал такую нелепо сложную систему, но вопреки всему она работала.

Первые дни были наполнены напряжённым ожиданием, подошли даже какие-то подкрепления, но... ничего не происходило.

Браск неожиданно обрёл счастье в этой довольно угнетающей обстановке. Он оказался самым квалифицированным механиком. И очень быстро занял место заместителя Грима непосредственно по укреплениям, которые были сделаны хорошо. Но можно же и улучшить. И теперь он командовал, куда камень, куда балки, кому тачки, как сделать рычаги и всё такое.

Стур неожиданно легко стал одним из руководителей, задвинув всех тех, кто был до прибытия нас с Гримом. Отчасти из-за своего протеза. Он не только делал его заметным, но и сама сложность работы и талант мастеров, сделавших его, автоматически внушали уважение. Это как если бы это был айфон, но таких айфонов только один. Стур, впрочем, оказался на месте: всегда немногословный, он стал неожиданно требовательным и ловко тасовал дварфов, будто нутром чуя, кому и что поручить.

Ну, Торв у нас был вроде знамени, штатного шутника и просто души армии.

Одному мне места не нашлось. Хотя я не прав. Едва стало понятно, что немедленного штурма не будет, я вновь углубился в размышления о своих рунах и о том, как же заставить Сердца Големов работать. Поэтому, честно говоря, я большую часть времени проводил в Эйдскеле, разрисовывая столы в Великом Чертоге, стирая, разрисовывая снова. Немного нахватавшись, я уже нутром чуял, что работает, а что нет. И ни одна из рун и близко не просилась на медь. Просто каракули.

Однажды за вечерним пивом, видя мои мучения, возможно, я даже раздосадовался и опустился до жалоб, Торв посоветовал:

– Переночуй у ног Бурдара.

Все засмеялись. Но они недооценили степень моего отчаяния. Именно так я и поступил. Взял у Торва и Стура походные одеяла, свой мешок, устроился у ног статуи бога мастерства. Положил мешок под голову. Но что-то мешало.

Мы вообще спим, положив голову на каменную подставку. Но она изящно сделана, на ней удобно. Привыкнуть просто надо. А тут прямо неудобно. Я полез и нашёл кружку Орма. Переложил всё внутри мешка получше. Посмотрел на статую Бурдара.

Бурдар — бог мастерства и кузнечного дела. Он стоял опираясь на свои аспекты: плавильная печь и форма для отливки. Бурдар — покровитель кузнецов и ремесленников, он вдохновляет на создание непревзойденных изделий, от оружия до доспехов и инструментов. Его аспекты работает только с медью и бронзой. Теперь кажется понимаю, почему. Потому что это реальный бог, который оперирует магией. Я повернулся так, чтобы не видеть скрытый во тьме угол с уткнутой в угол статуей Хецди. Потом наоборот, развернулся так, чтобы видеть. Поворочался немного и уснул.

Я отчётливо запомнил момент засыпания, когда всё вдруг стало очень отчётливым. Мешок с моими вещами всё так же давил в скулу. Где-то рядом пахло старым пивом, дорожной пылью, железом от моего доспеха и даже чуть кисловато — кружкой Орма, которую я упаковал довольно тщательно. Да и не пахнет кружка толком, кроме как бронзой... Так я понял, что эти запахи мне уже снятся.

Потом камень подо мной стал ласковым. Не качнулся, не треснул, не ушёл вниз. Просто на одно мгновение стал мягким, как горячая медь перед ударом молота. Я хотел подняться, но не успел. Камень раскрылся подо мной, как раскрывается форма для отливки, и я провалился не вниз, а внутрь.

Я стоял в мастерской.

Не в зале. Не в кузнице. Не в храме. Именно в мастерской. Такой, какую мог бы построить дварф, если бы ему дали весь мир, все реки, все горы, всю бронзу и сказали:

— Сделай, как почитаешь нужным.

Пола почти не было. Под ногами лежали переплетённые жилы света, тёмного камня и тускло-красной меди. Они уходили во все стороны, вглубь, вверх, сквозь меня, мимо меня, так что я на мгновение понял: это не пол. Это разрез. Меня поставили не на землю, а на чертёж мира.

Вместо стен висели формы.

Не готовые вещи, а именно формы. Пустоты, ожидающие, что их заполнят. Форма для топора. Форма для чаши. Форма для шлема. Форма для кости. Форма для зуба камнежора. Форма для маленького дварфийского молота гравёра. Форма для огромной, недварфийской двери.

В мастерской шла работа. Молоты били без рук. Они поднимались сами, медленно, торжественно, будто всякий удар требовал разрешения у древнего закона, и падали на невидимые наковальни. От каждого удара взлетали искры. Искры падали вниз, сквозь пол, сквозь жилы мира, и я видел, как далеко внизу они загораются маленькими синими огоньками в подземных кристаллах.

Так вот откуда берётся свет в камне, подумал я.

И тут же понял, что подумал глупость.

Воздух пах горячей медью, пивом, грозой и мокрым камнем. Где-то шумели мехи. Где-то текла расплавленная бронза. Не золото. Не серебро. Не железо. Именно бронза. Она здесь была не металлом, а... вокруг всего. Как воздух.

У дальнего верстака стоял дварф.

Я понял, что это Бурдар, ещё до того, как увидел его лицо.

Он не был стариком. И не был молодым. Он был таким, каким бывает мастер. Без возраста, без лишних движений, без нужды кому-то что-то доказывать. Широкий, тяжёлый, с бородой, заплетённой так сложно, что каждая коса казалась отдельным произведением искусства. В бороде тускло светились бронзовые кольца, но не украшениями, а метками меры.

За его спиной высились две громады. Одна была плавильной печью. Огромной, дышащей красным жаром, с горлом, в котором не горел огонь, а созревало решение. Вторая была формой для отливки: чёрной, раскрытой, терпеливой. В ней можно было отлить кинжал, дверь, чашу, судьбу или даже новую жизнь. Я понял это после всего одного взгляда, как это иногда бывает во снах. И всё это было Бурдаром. Не отдельно от него. Не рядом. Просто так бог занимает больше места, чем тело.

Он смотрел на меня.

Не ласково. Не грозно. С интересом.

Так мастер смотрит на странный инструмент, найденный в чужой мастерской. Непонятно, кто сделал, зачем сделал, почему оно вообще работает, но выбрасывать рано.

— Скьель, — сказал он.

Голос у него был негромкий. Но молоты вплели в слова удары, будто сливаясь в одну мелодию с его голосом. Или его голос был частью их звона?

— Я сплю? — спросил я.

— Конечно.

— Значит, это не настоящее?

Бурдар взял с верстака маленький бронзовый нож, провёл пальцем по лезвию, недовольно цокнул и снова положил. Нож исчез.

— Если мастер во сне понял, где ошибка в форме, утром отливка станет лучше или хуже?

Я помолчал. Ответил:

— Лучше. Если он исправит ошибку.

— Значит, не задавай глупых вопросов.

На верстаке перед ним лежало сердце голема.

Не синее. Не похожее на те кристаллы, что мы достали на складе. Вернее, похожее, но так же, как живой глаз похож на стеклянный. Внутри него шевелились тёмные нити. Они сплетались, расходились, снова цеплялись друг за друга, дрожали, будто пытались вспомнить форму тела, которого у них больше не было.

— Это сердце? — спросил я.

— Нет, — сказал Бурдар. — Это то, что вы называете сердцем.

Он коснулся кристалла ногтем. Внутри вспыхнула маленькая чёрная буря.

Бурдар бросил на меня спокойный понимающий взгляд. Он знал о чем я думал все последнее время. И даже когда не думал, все равно думал, но на заднем плане. Как висящая в трее задача в компьютере. Я не слышал слов, промахивался кружкой мимо рта, просто тупил. Бурдар это знал, и пришел дать мне ответы.

Определенно я становлюсь приверженцем местной религии. Приятно, когда тебе помогают конкретно и по делу.