Вэй Жэнь считал: всякая катастрофа становится управляемой, если изложить её в пунктах.

Временная помолвка с Ли Сяо-Лань изложению сопротивлялась.

Она сидела напротив него за столом Нефритового бюро и смотрела на чистый лист так, будто тот лично виноват в их положении. На её запястье поблёскивала красная лента семидневной помолвки. Стоило им разойтись дальше чем на два шага, она звенела с настойчивостью тёщи на семейном совете. На его запястье лента вела себя так же.

— Договор необходим, — сказал Вэй.

— Мы уже подписали договор.

— Регистрационную форму. Она не регулирует бытовое поведение сторон.

— Ах, бытовое поведение. Кто из нас будет трагически вздыхать у окна?

— Никто.

— У вас хорошо получится.

Вэй обмакнул кисть в чернила.

— Пункт первый: соглашение регулирует поведение временно помолвленных сторон в период расследовательской задачи, связанной с Фестивалем десяти тысяч помолвок.

— Опасно. Если Небо услышит, снова поставит «сомнительно».

Нефритовая печать бюро фыркнула. Цикада №108 вылез на край чернильницы. Крылья после видения оставались темнее обычного, но служебная вредность восстановилась полностью.

Вэй продолжил: стороны не совершают действий, которые могут выглядеть как искреннее романтическое намерение; не держатся за руки без внешней необходимости; не произносят признаний, ревности, умиления и доверия сверх служебной необходимости.

— Третьи лица — это люди, духи, мебель, Небо, чиновники и тетушка Ма? — спросила Сяо-Лань.

— Все.

Шкаф скрипнул.

— Шкаф протестует.

— Нет.

Когда Вэй дошёл до запрета совместной лапши после заката, Сяо-Лань потянула лист к себе.

— Что вам сделала лапша?

— Совместная длинная лапша после заката может трактоваться как бытовое принятие общего будущего.

— Значит, лапша у вас опаснее меча.

— В некоторых делах — да.

Она приписала:

«Лапша допускается, если одна из сторон спасает жизнь, честь, дело, улику, духа, шкаф или настроение второй стороны. Лапша не считается романтической, если хотя бы одна сторона недовольна».

— Настроение не является объектом спасения.

— Вы никогда не видели человека до и после хорошей лапши.

— Дух и шкаф исключаются.

— Как налоги платить — субъект, как лапшу есть — нет, — возмутился Цикада.

Сяо-Лань добавила ещё строку:

«Госпожа Ли Сяо-Лань сохраняет право насмехаться над временным женихом в пределах, не ведущих к утрате им служебной речи».

— Нет, — сказал Вэй.

— Да. Насмешки поддерживают моё здоровье.

— Ваше здоровье не требует ежедневного унижения инспектора.

Вэй посмотрел на неё. Она сидела среди бумаг, старых дел, чайных пятен и красной ленты на запястье так, будто всё это было естественной средой. На щеке — точка туши. Работая, она отодвигала чернильницу правее, чтобы Цикада не дотянулся, и ставила чашку ближе к краю стола, когда говорила резкие вещи, словно заранее освобождала место для удара, которого не наносила.

Он не должен был это замечать.

— Право насмешки ограничить тремя случаями в день.

После короткого спора они сошлись на трёх насмешках и одной внеплановой при чрезвычайной нелепости. Цикада потребовал скрепить соглашение пирожком. Вэй записал формулировку, стараясь не думать, что разрешил Ли Сяо-Лань насмехаться над ним по графику.

— Последний пункт. По завершении семи дней стороны расторгают временную помолвку без претензий, сожалений и романтических последствий.

Лента на его запястье потеплела.

— Она греется, когда вы говорите «без последствий», — сказала Сяо-Лань.

— Магические предметы реагируют на ключевые условия.

— Или на ложь.

— Вы считаете, я лгу?

Она прислушалась к чему-то в комнате. К нему. К себе. К воздуху между ними.

— Нет. Вы не лжёте. Вы составляете договор с будущим так, будто оно подчиняется печатям.

Вэй поставил точку.

— Будущее не подчиняется печатям. Но без печатей становится неразборчивым.

— Иногда в неразборчивом и есть жизнь.

Он не ответил. Красная лента светилась мягким, насмешливым светом, а договор не успокаивал. Он только точнее показывал: некоторые вещи невозможно запретить пунктом.

Тетушка Ма начала урок влюблённости с того, что велела им встать ближе.

Они стояли в задней комнате чайной «Три развода и одно печенье», среди мешков с рисом, искусственных пионов и красной ленты на ширме: «Любовь любит естественность». Сяо-Лань подозревала, что тетушка Ма специально выбрала самую отвратительную надпись.

— На Фестивале вас проверят все, — сказала Ма. — Стражи ворот, свахи, торговцы судьбами, завистливые тётки и дети с сахарными палочками. Дети особенно опасны. Они видят, когда взрослые держатся за руки как два мокрых документа.

— Мы можем ограничиться официальной легендой, — сказал Вэй.

— Официальная легенда годится для окна. Для толпы нужна кожа. Привычка стоять рядом. Понимание, где у второго локоть. Способ смотреть не как на подозреваемого.

Ма ткнула веером в их руки.

— Возьмитесь.

— Договор запрещает незарегистрированные прикосновения, — сказал Вэй.

— Зарегистрируйте: учебное прикосновение под надзором квалифицированной бывшей свахи.

— Ваша квалификация не подтверждена.

— Я развела восемьдесят четыре пары до свадьбы и спасла тридцать две после. Ещё вопросы?

Сяо-Лань протянула руку первой.

— Давайте, инспектор. В рамках снижения риска детской проницательности.

Он посмотрел на её ладонь так серьёзно, будто перед ним лежала печать Безымянного Свата. Потом взял — чересчур официально, словно сопровождал свидетельницу через опасный коридор.

Ладонь у него была тёплой, сухой, с маленькой мозолью от кисти. Сяо-Лань неожиданно подумала, что чернила знают Вэй Жэня лучше, чем люди.

— Нет, — сказала тетушка Ма. — Ты держишь её так, будто собираешься передать в архив.

— В его защиту: он давно хотел.

Ма переставила их пальцы. Сяо-Лань едва не отдёрнула руку, когда ладонь Вэя легла иначе — теплее, естественнее, чересчур заметно. Он тоже напрягся. Не от отвращения. От контроля.

— Уже меньше похоже на арест, — сказала Ма. — Теперь идите.

— Куда? — спросили они одновременно.

— По комнате. Медленно. Как люди, которые привыкли быть рядом.

Первые шаги напоминали совместное перемещение двух разных законов природы. Вэй подстраивал длину шага чересчур явно, Сяо-Лань пыталась не смеяться, а ленты звенели при каждом неверном расстоянии.

— Не считайте шаги.

— Я не считаю.

— Считаете.

— Это привычка.

Ма остановила их:

— Теперь смотрите друг на друга.

Вэй немедленно посмотрел.

Плохо.

Он смотрел прямо, честно, сосредоточенно, будто Сяо-Лань была документом с невидимыми чернилами. От такого взгляда хотелось спрятаться за шутку или сказать правду.

— Не так, — сказала Ма. — Ты проверяешь, нет ли у неё незаконной души. Надо смотреть так, будто тебе приятно, что она стоит рядом.

— Это часть легенды?

— Это часть лица.

Сяо-Лань решила помочь. Улыбнулась не клиентской улыбкой и не той, которой доводила чиновников до сухого бешенства, а немного тепло, немного виновато, с настоящим вниманием.

Вэй перестал дышать на половину вдоха.

Совсем чуть-чуть.

Она заметила. И пожалела: его рука в её руке тоже изменилась. Не сжалась, не отдёрнулась — просто стала живой, а не служебной.

— Инспектор? — сказала она тише обычного.

— Да.

— Вы потеряли мысль?

— Нет.

— Какую именно не потеряли?

— Мы обсуждали необходимость корректной имитации эмоциональной близости.

— Пара с перспективой судебного спора, — сказала Ма. — Но уже лучше.

Сяо-Лань отвела взгляд первой.

Это было недопустимо. Обычно люди не выдерживали её взгляда, потому что боялись, что она услышит стрёкот их лжи. Но сейчас стрёкот молчал. Вэй не лгал себе. Он просто не понимал, что произошло.

Возможно, она тоже.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла соседка из лавки старых зонтов, госпожа Цян. За её плечом маячили продавец каштанов, две прачки, мальчишка с голубями и старик, который чинил вывеску напротив бюро, чтобы слушать чужие дела.

— Мы так и знали! — объявила госпожа Цян.

Сяо-Лань отпустила руку Вэя. Ленты возмущённо звякнули.

— Помолвлены!

— Временно, — сказал Вэй.

— По необходимости, — сказала Сяо-Лань.

— Ах, молодые. Всегда стесняются.

Тетушка Ма сложила веер.

— А вот теперь начался настоящий урок.

— Где познакомились? — спросила госпожа Цян.

— В Нефритовом бюро, — сказал Вэй.

Все разочарованно замолчали.

— Скучно, — протянул мальчишка.

Сяо-Лань почувствовала, как легенда умирает на столе, и поймала её за хвост.

— Он пришёл закрыть моё бюро.

Прачки ахнули.

— Это не улучшает легенду, — сказал Вэй.

— Молчи, жених, я спасаю нашу фиктивную честь.

Сяо-Лань взяла чашку, чтобы занять руки.

— Он вошёл на семь ударов раньше. В белых рукавах, с красной печатью и лицом человека, который однажды оштрафовал собственную тень за неправильное положение. Я подумала: вот человек, способный разрушить мою жизнь без единой грамматической ошибки.

— Я не штрафовал собственную тень, — тихо сказал Вэй.

— Художественное допущение.

— А вы что подумали? — спросила госпожа Цян.

Вэй замер. Сяо-Лань ожидала «я зафиксировал нарушения» и приготовилась пнуть его под столом.

Но он посмотрел на неё. Не на соседей. Не на договор. На неё.

— Я подумал, что в этом бюро чересчур много беспорядка.

Соседи застонали.

— Но, — добавил он. — В беспорядке были причины. Каждая бумага лежала не там, где должна была по форме, а там, где её могли найти в нужную минуту. Госпожа Ли отвечала резко, но не лгала. И защищала даже то, что по закону следовало изъять.

В чайной стало тише.

Вэй понял, что сказал чересчур много, и выровнял голос:

— С профессиональной точки зрения это представляло интерес.

Мальчишка вздохнул:

— Почти получилось.

Сяо-Лань улыбнулась в чашку, чтобы никто не увидел, как странно стало внутри.

— Кто первый признался? — спросила прачка.

— Никто, — одновременно сказали Сяо-Лань и Вэй.

— Значит, скрывают!

Цикада высунулся из булавки.

— Прошу зафиксировать: признаний не было, но налоговая перспектива тревожная.

— А это кто?

— Семейный дух, — мгновенно сказала Сяо-Лань.

— Нематериальный сотрудник с временно расширенным брачным функционалом, — уточнил Цикада.

Вэй закрыл глаза.

— Почему жених такой несчастный? — спросил старик.

— Я не несчастен, — сказал Вэй.

Все посмотрели на него с жалостью.

— Он не несчастный, — сказала Сяо-Лань. — Осторожный. В его жизни всё имеет форму, срок и печать. А тут я.

— То есть беда, — сказала госпожа Цян.

— Стихийное бедствие с лицензией в процессе проверки.

Вэй неожиданно сказал:

— Не бедствие.

Она повернулась к нему.

Он смотрел на край стола.

— Скорее обстоятельство, не предусмотренное исходной процедурой.

Тетушка Ма поперхнулась чаем. Госпожа Цян прижала ладони к груди.

— Как красиво!

— Это не было романтическим высказыванием, — сказал Вэй.

— Тем хуже для вас, — сказала Ма. — Романтика часто происходит без разрешения автора.

Сяо-Лань поняла: ещё немного, и соседи поженят их до конца недели без всякого Фестиваля.

— Мы временно помолвлены, чтобы попасть туда, куда одиночек не пускают, — сказала она. — Тот, у кого не было лица, подделывает признания, продаёт людям чужие мечты и ставит печати на тех, кто решается сказать «нет». Это дело, а не любовная история.

Госпожа Цян кивнула.

— Конечно. Ради дела.

По её лицу было ясно: она не поверила ни одному слову, кроме «помолвлены».

На столе что-то шевельнулось.

Красная карточка временной помолвки выползла из рукава Сяо-Лань, развернулась и вспыхнула золотыми буквами.

— О нет, — сказал Вэй.

Буквы сложились в строку:

«Городская Книга Помолвок приняла легенду сторон».

Вторая строка:

«Первая встреча: бюро, семь ударов до проверки, взаимное подозрение, признанное судьбоносным».

Третья:

«Статус: спорная пара с высоким уровнем конфликтной совместимости».

В чайной наступила тишина. Потом соседи взорвались восторгом.

Вэй схватил карточку.

— Невозможно. Для записи в Книгу требуется официальное подтверждение легенды обеими сторонами.

Сяо-Лань вспомнила его слова: «В беспорядке были причины». И свои: «способный разрушить мою жизнь без единой грамматической ошибки».

— Кажется, мы подтвердили.

— Мы давали показания соседям, а не Книге.

— У вас в мире это, видимо, одно и то же.

Карточка снова вспыхнула:

«Дополнительная пометка: стороны отрицают эмоциональную значимость записи. Отрицание учтено как ожидаемое».

Цикада рухнул на стол от счастья.

— Книга умнее договора!

Сяо-Лань забрала карточку у Вэя. Их пальцы почти соприкоснулись. Ленты тихо звякнули, но не предупредительно — скорее удовлетворённо.

— Инспектор, — сказала она, стараясь не смеяться. — Поздравляю.

— Не надо.

— Наша ложь стала городской правдой.

— Это осложняет расследование.

— Всё живое осложняет расследование.

— Мы исправим запись.

— Конечно.

Сяо-Лань спрятала карточку, но золотые буквы ещё светились сквозь ткань рукава.

За окнами чайной Юйлань шумел, торговался, любил неправильно и оформлял это как мог. Где-то далеко готовился Фестиваль десяти тысяч помолвок. А в городской Книге уже появилась их история — странная, неудобная, почти красивая.

Впервые Сяо-Лань подумала, что опаснее всего не та ложь, в которую никто не верит, а та, в которой чересчур много правды.