Сяо-Лань принесла копии старых дел в бюро так, будто несла больного чиновника: осторожно, двумя руками и с твёрдым намерением не дать ему умереть до допроса.

Листы пахли нижним архивом Палаты — пылью, холодным камнем и словами без хозяев. Су выдал их с улыбкой и предупреждением: «Некоторые фрагменты могут быть эмоционально нестабильны». После штрафа за почти-поцелуй Сяо-Лань уже не верила Палате, когда та называла что-либо нестабильным.

В бюро шкаф скрипнул так укоризненно, будто они вернулись после тайной свадьбы и забыли позвать мебель.

— Не начинай, — сказала Сяо-Лань.

Вэй поставил футляр с копиями на стол.

— Копии действительны до полуночи. Потом архивная печать стянет текст обратно.

— Даже бумага у вас не доверяет людям надолго.

Сяо-Лань разложила листы.

Первое дело: невеста Чэнь Ло отказалась от выгодного брака, получила знак на запястье, через сутки передумала, через месяц вышла замуж. Позднейшая пометка гласила: «Супружеская жизнь ровная, жалоб нет, личные желания не выявлены».

— «Личные желания не выявлены», — прочитала Сяо-Лань. — Будто их искали в кладовой.

Второе дело: поэт Хань Юй получил признание без адресата. Свиток активировался на первой женщине, прочитавшей его вслух. После брака стихи стали «общественно пригодными, лишёнными избыточной личной тревожности».

— Поэта превратили в свадебного тамаду.

— Это не самое тревожное.

Третье дело было повреждено. На верхней печати значилось: «Древний судебный протокол о добровольной передаче выбора». Ниже сохранились фрагменты:

«…пары, отказавшиеся от права личного ответа…»

«…Сват без имени принимает обязанность соединять без боли…»

«…печать ставится в месте пульса, дабы сердце не возражало…»

«…при сопротивлении — извлечь первичное признание…»

Воздух в бюро стал теснее.

— «Чтобы сердце не возражало», — сказала Сяо-Лань. — Какая заботливая мерзость.

Четвёртый лист был почти прозрачный: пустое лицо, круг, красная нить к запястью. Под рисунком шла строка:

«Если субъект произносит отказ до заключения союза, Сват вправе предложить безопасную замену выбору».

— Не принудить, — сказал Вэй. — Предложить.

— Самое страшное зло всегда сначала предлагает чай.

Цикада подползал к третьему листу, как вор, уверенный, что если двигаться низко и торжественно, его не заметят.

— Цикада.

— Я не прикасался.

— Ты уже существуешь в сторону улики.

Дух закрыл глаза.

— Но чернила пахнут премией.

Сяо-Лань не успела.

Цикада бросился вперёд с отчаянностью чиновника, увидевшего незаполненную графу, и откусил середину самого важного фрагмента.

Бумага взвизгнула. Лампа вспыхнула зелёным.

— Что вы делаете⁈ — сорвался Вэй.

— Постигаю! Во имя учреждения!

— Выплюнь!

— Не могу! Процесс архивного осмысления необратим!

На месте съеденного текста расползлась дыра. По краям зашевелились оборванные строки:

«…первый суд…»

«…тысячи пар…»

«…отказ от боли…»

«…лицо не требуется…»

Потом всё погасло.

Цикада икнул. Из него вылетела чёрная искра. Крылья потемнели. Внутри прозрачного тела заклубились красные чернила с золотой пылью архивной печати.

— Руководитель, — сказал он другим голосом. — Прошу открыть протокол видения.

И рухнул на стол.

Цикада №108 не любил суды.

Но этот суд был хуже обычного.

Над ним висело серое Небо, исписанное строками. Они менялись, выстраивались в колонки и падали вниз маленькими печатями. Цикада обнаружил себя на краю гигантской площади.

Служебное состояние: растерянность.

Права: не установлены.

Опасность: чрезмерная.

На площади стояли тысячи людей: женихи и невесты, мужья и жёны, девушки с закрытыми лицами, юноши с мокрыми ладонями, старики, которых поженили в детстве. Все молчали.

Молчание было таким густым, что Цикада захотел подать жалобу на превышение тишины.

В центре стоял помост. За столом сидели трое небесных судей в белых масках. Перед ними лежал журнал:

«Дело о добровольном отказе от болезненного выбора».

К помосту вышла женщина в красном свадебном платье. Она держала за руку мужчину, который смотрел в пол.

— Говорите правду, — сказал судья.

Женщина открыла рот.

Не сказала.

На горле у неё проступила красная нить. Мужчина рядом тоже молчал.

— Стороны отказываются от прямого ответа. Рекомендуется безопасный союз.

Цикада услышал то, что не прозвучало:

«Я не хочу за него».

«Я люблю другую, но боюсь разорить семью».

Фразы упали на камень прозрачными рыбами.

Тогда из-за помоста вышел Сват.

У него не было лица. Не маска — отсутствие места, где лицо могло бы быть. В руках — пустая печать.

— Вам больно выбирать, — сказал Сват. — Тогда отдайте мне этот миг. Я выберу за вас так, чтобы было спокойно.

Служебное замечание: спокойствие предложено без указания побочных последствий.

Сват поставил печать им на запястья. Их лица разгладились. Не стали счастливыми. Счастье шумит, роняет чашки и спорит о соли. Эти лица стали удобными, как чистые бланки.

Сват собрал несказанные фразы в чашу.

— Первичные признания изъяты, — сказал судья. — Выбор считается урегулированным.

Площадь вздохнула. Не облегчённо. Согласованно.

К помосту пошли другие: девушка, хотевшая учиться; юноша, боявшийся признаться в бедности; вдова, которую уговаривали на второй брак ради лавки. Каждый приносил невозможность сказать простое слово.

Слова падали на камень. Сват собирал их. Судьи записывали. Печати ложились в место пульса. Лица становились ровными.

На дальнем краю площади стояли служители без лиц. Их запястья были исписаны кругами. На одежде некоторых виднелись старые знаки Палаты. У одного — почти такой же знак, как на печати сделки с тенью.

Цикада оказался рядом с огромным журналом. Строки писались сами:

«Чем меньше человек выбирает, тем меньше он страдает».

«Чем меньше он страдает, тем легче управлять домом».

«Чем легче управлять домом, тем спокойнее государство».

«Спокойствие признаётся высшей формой согласия».

Цикада почувствовал канцелярский ужас. Демон хотя бы честно хочет тебя съесть. Такая строка сначала объяснит, что пищеварение отвечает твоим интересам.

Сват повернулся.

— Свидетель.

— Я неуполномочен! Мой статус не установлен, регистрация спорная, отпуск не предоставлен!

На ладони Свата лежала светящаяся фраза:

«Я не хочу молчать».

— Все хотят, — сказал Сват. — Пока не узнают цену.

Он сжал пальцы. Фраза погасла.

— Нарушение! — закричал Цикада. — Массовое нарушение права на собственное «нет»! Требую апелляции! Требую чернил!

На гладком лице Свата появилась трещина. Внутри не было тьмы. Там была тишина.

— Апелляция принята. Срок рассмотрения: вечность.

И печать легла прямо на крылья Цикады.

Вэй Жэнь не верил в видения без проверки. Духи преувеличивали, память врала, архивные чернила могли вызвать галлюцинации или неконтролируемую поэзию.

И всё же, когда Цикада очнулся, Вэй уже записывал каждое слово.

Сяо-Лань стояла рядом бледная от злости. Не от страха — Вэй начинал различать. Страх делал её острее, насмешливее. Настоящая злость убирала всё лишнее.

Цикада лежал на блюдце для печати, укрытый промокательной бумагой. Крылья оставались тёмными.

— Повторите фразу из журнала, — сказал Вэй.

— «Спокойствие признаётся высшей формой согласия», — прошептал Цикада. — Стилистически гладкая, нравственно тухлая.

Вэй записал. Фраза не встречалась в современных документах Палаты, но похожая конструкция была в старых сборниках семейного права: «молчание при отсутствии возражения признаётся согласием». Её отменили после реформы. По крайней мере, должны были отменить.

— Вы видели печать?

— Пустое лицо в круге. Красная нить к пульсу. Старый знак Палаты на рукаве служителя. До разделения отделов нежности, обещаний и брачных ущербов.

— У сделки с тенью был похожий оттиск, — сказала Сяо-Лань.

— Да.

Она посмотрела на Вэя без победы. Только требовательно. И он понял: ждёт не признания её правоты, а действия.

— Видение совпадает с уликами, — сказал он. — Знак Мэйлин, поддельные признания, сделка с тенью и архивные дела образуют единую схему.

— То есть Цикада не просто наелся старой бумаги.

— Не просто.

— Мои страдания признаны частично доказательными, — прошептал дух.

Сяо-Лань осторожно коснулась края промокательной бумаги.

— Ты молодец.

Цикада замер.

— Прошу повторить для протокола.

— Не злоупотребляй.

Вэй наблюдал за ними и чувствовал, как в прежней картине мира появляется трещина.

Он пришёл в Нефритовое бюро с готовым выводом: частное учреждение, хранящее неучтённые признания и использующее незаконного духа. Всё это оставалось верным. Но недостаточным.

Ли Сяо-Лань не была шарлатанкой. Она слышала чужой самообман, видела подделку там, где формы молчали, и смотрела на съеденную улику не как на потерю документа, а как на раненого свидетеля.

Это не отменяло нарушений.

Но меняло их смысл.

— Госпожа Ли.

— Если вы сейчас скажете, что Цикаду всё равно придётся зарегистрировать, я брошу в вас шкафом.

Шкаф одобрительно скрипнул.

— Регистрация потребуется. Но не это главное.

— Какая неожиданная иерархия.

— Я должен пересмотреть предварительную оценку вашей деятельности.

— Это извинение?

— Нет. Это признание неполноты исходных данных.

— Инспектор Вэй, вы почти извинились так, что ни один закон не пострадал.

— Формулировка «почти» в данном контексте нежелательна.

— После нашего штрафа она вообще стала опасной.

— Нужно вернуться в Палату и получить полный доступ к древнему протоколу, — сказал Вэй.

— Су сказал, закрытый сектор.

— После видения у расследования есть основание.

Вэй хотел напомнить, что дух всё ещё подлежит допросу. Не сказал. Сяо-Лань заметила.

— Видите, — сказала она тихо. — Вы тоже можете не добивать.

Он не нашёл подходящей формулировки.

В дверь постучали.

Не три ровных удара, как у Вэя. Один. Тяжёлый. Служебный.

Красная печать на футляре у его пояса нагрелась. На пороге стоял бумажный посыльный в красной шапке, сложенный из официального бланка. Лица у него не было — только печать отдела приказов.

— Инспектор Вэй Жэнь. Срочное распоряжение Небесной палаты сердечных обязательств. Под личную ответственность.

Печать на свитке была подлинной.

Чересчур подлинной.

Вэй прочитал первую строку спокойно. Вторую — уже зная, что Сяо-Лань смотрит на его лицо. Третью — с ощущением, будто пол стал тоньше.

«В связи с выявленными нарушениями процедуры и недопустимым привлечением внешнего лица к делам закрытого сектора предписывается: прекратить несанкционированное расследование безымянных печатей».

Ниже:

«Нефритовое бюро непризнанных чувств подлежит закрытию в установленном порядке».

Последняя строка была красной:

«Исполнение поручается инспектору Вэй Жэню. Срок — немедленно».

В бюро стало тихо. Даже шкаф не скрипел.

— Госпожа Ли.

Она посмотрела прямо.

— Палата велит вам закрыть меня?

Сказать «да» было легко. Выполнить тоже должно было быть легко. Вэй всю жизнь умел выбирать букву закона, когда люди подсовывали дрожащие оправдания вместо порядка.

Но сейчас на столе лежали старые дела. Рядом — дух с потемневшими крыльями. В чайнике без носика хранилось поддельное признание с его ци. В доме министра Фу девушка с печатью на запястье впервые сказала правду. А в архивах Палаты тот, у кого не было лица хорошо знал, как превратить человеческое «нет» в ошибку.

— Да, — сказал он.

Сяо-Лань чуть кивнула.

Она не отступила и не вспыхнула злостью — только будто закрылась изнутри, оставив Вэя перед молчанием, которое ранило сильнее любой насмешки; он сжал свиток, красная печать приказа горячо светилась между пальцами, а привычная служебная точность впервые не подсказала, что делать дальше.