Худшим в словах Вэй Жэня было не содержание.

«Радость моего дома» — фраза, конечно, ужасная: торжественная, липкая, опасная, явно подлежащая налогу, штрафу, трём свидетелям и разъяснению тетушки Ма. Любой уважающий себя человек должен был забыть её немедленно, как дурной сон или предложение взять тёщу в аренду.

Сяо-Лань не забывала.

Не из-за «радости» и не из-за «дома», а потому что Вэй Жэнь, отстранённый инспектор и стажёр по подозрительности, произнёс эту фразу — и едва не превратился в нефритового журавля от смущения.

Вот это было невыносимо.

Они спрятались в павильоне, где продавали «тихие паузы для семейных разговоров». На полках стояли глиняные чашечки с минутами молчания: обиженного, счастливого, супружеского, предразводного. У двери висела табличка: «Паузы свыше трёх минут могут быть истолкованы как глубокое чувство».

Вэй отошёл от неё. Лента звякнула, и ему пришлось вернуться ближе.

Сяо-Лань отвернулась, чтобы не рассмеяться.

— Не надо, — сказал он.

— Я молчу.

— Ваше молчание нарушает договор о насмешках.

В блестящем кувшине отражалось его лицо: если бы существовала форма для отмены собственной фразы, Вэй заполнил бы её кровью.

— У вас было зелёное ухо, — сказала она.

— Нефритовое проявление не затронуло уши.

— Значит, проверили?

Цикада №108 поднял лапку с полки.

— Прошу открыть дело о зарождающейся глупости.

— Нет, — одновременно сказали Сяо-Лань и Вэй.

— Синхронность. Состояние усугубляется.

— Уничтожьте запись, — сказал Вэй.

— Всё становится документом, если вы достаточно страдаете.

Сяо-Лань рассмеялась. Вэй посмотрел почти сердито, но сердитость вышла неполной. Он снова смутился и отвёл взгляд.

Вот из-за этого.

Удобный Вэй под чаем Су говорил правильное без сопротивления, и от этого хотелось бежать. А настоящий Вэй Жэнь сказал нелепую фразу, спрятался за «магически обусловленное тостовое высказывание» и чуть не окаменел от собственного чувства.

И, Небо ей в свидетели, понравилось ей именно это.

Не содержание.

— Нам нужно открыть футляр, — сказал Вэй.

Сяо-Лань ухватилась за дело с благодарностью человека, которому предложили выбраться из ямы.

— Здесь?

— Нет. Здесь чересчур много объектов, склонных к эмоциональной интерпретации.

Цикада постучал по чашечке.

— А я хотел купить молчание, в котором вы оба делаете вид, что ничего не произошло.

— Нам не нужно покупать то, что мы и так умеем.

Между ними повисла пауза — живая, самовольная, бесплатная. Сяо-Лань чересчур отчётливо почувствовала: если Вэй сейчас скажет что-нибудь сухое, она успокоится.

Он сказал:

— Вы не должны были делать ставку.

Не сухо. Тихо.

— Должна.

— Нет. Вы поставили на торги личное. Аукционист ждал именно этого. Вы рискуете потерять чувство, которое ещё даже не назвали.

— Иногда неназванные вещи мешают больше названных.

— А иногда название даёт им власть.

Он боялся не фразы, а её последствий: в Юйлане название могло стать клеткой.

— Я не собираюсь ничего называть.

— Хорошо.

Чересчур быстро.

— Какое облегчение.

— Я не это имел в виду. Вы не обязаны.

— Если начнёте защищать мою свободу от моего собственного чувства, я куплю вам тёщу в аренду. Строгую. Усиленную.

— Зарождающаяся глупость проявляет агрессию, — прошептал Цикада.

Сяо-Лань поставила перед ним чашечку молчания.

— Внутрь.

Цикада отлетел.

Вэй вернул разговор к делу, как всегда, когда воздух становился чересчур человеческим.

— Нужно понять, зачем аукционисту ваша ставка. Возможно, это не оплата, а ключ.

— К чему?

— К тому, что пельмень назвал первым украденным голосом.

— Никогда не думала, что буду строить расследование вокруг пророчества пельменя.

— Его формулировка была неточной, но значимой.

— Вы назвали пельмень значимым.

— К сожалению.

Футляр под халатом Вэя зашуршал.

Он достал его. Золотая метка ставки Сяо-Лань светилась на крышке; под ней проступал знак пустого лица. Футляр будто дышал ожиданием.

В павильон влетела бумажная бабочка и расправила крылья на крышке:

«Комната украденных первых встреч открыта для почётных гостей».

— Это ловушка, — сказал Цикада.

— Без сомнения, — сказала Сяо-Лань.

— Идём, — сказал Вэй.

— Без спора?

— Спор отложен до выяснения конструкции ловушки.

— Романтика умерла.

Он посмотрел прямо.

— Не употребляйте этот термин без необходимости.

Она улыбнулась.

— Вот теперь узнаю.

Комната украденных первых встреч находилась за лавкой свиданий под сливой. Когда бабочка села на заднюю стену, между полками с фальшивыми воспоминаниями проявилась узкая дверь.

Ручки не было. Только надпись:

«Вход парами. Одиночные воспоминания принимаются на хранение без возврата».

— Очаровательно, — сказала Сяо-Лань. — Даже дверь угрожает семейным тоном.

Вэй проверил косяк. Старый знак Свата не проявился.

— Держитесь рядом.

— Ленты и так заставят.

— Я сказал не из-за лент.

Она посмотрела на него. Дверь открылась.

Внутри было тихо. Не как в архиве, где тишина сухая и служебная. Здесь она пахла дождём, сливовым цветом и чужими неловкими улыбками. Комната оказалась больше лавки: полки уходили в темноту, на них стояли стеклянные шары, зеркальные коробочки, свитки, маленькие сцены под колпаками.

Каждая — первая встреча.

Юноша поднимал упавшую корзину девушки. Старик и старуха сталкивались у лекарской лавки. Двое мужчин спорили у пристани так, что спор явно должен был закончиться браком в другой провинции.

— Это склад, — сказала Сяо-Лань. — Не лавка.

Вэй подошёл к ближайшей сфере. На бирке значилось: «Первый взгляд, изъятый до нежелательной помолвки. Покупатель: семья Гао. Использование: замена личного впечатления на одобренное».

Чэнь Ло из Архива забытых невест.

— Они меняли прошлое так, чтобы человек помнил выбор удобным.

— Украсть первую встречу — значит украсть место, где чувство могло начаться.

Сяо-Лань держала руки близко к себе, будто боялась случайно коснуться чужой жизни. Цикада молчал на её рукаве.

В глубине комнаты вспыхнул колпак.

Под стеклом было Нефритовое бюро. Но не такое, каким Вэй его помнил: чище, теплее, мягче. На столе — аккуратные бумаги и две чашки горячего чая, в окно падал золотой свет, шкаф выглядел почти благородно, Цикада сидел на печати с видом одомашненного духа.

Дверь открылась. Внутрь вошёл Вэй.

Не с приказом о проверке. Не за семь ударов раньше. Не с перечнем нарушений.

С мокрым зонтом.

Сяо-Лань под колпаком подняла голову от письма и улыбнулась так, будто ждала.

— Вы всё-таки пришли.

— Вы сказали, что дождь мешает свидетелям.

Невозможная фраза. Вэй никогда её не говорил.

И всё же сцена была убедительна до боли. Они встретились не как проверяющий и подозреваемая, не над незаконным архивом и не у шкафа, скрипящего в знак протеста, а как люди, которым не нужно защищаться с первого мгновения.

Сяо-Лань рядом резко вдохнула.

— Этого не было, — сказал Вэй.

— Знаю.

Под стеклом другая Сяо-Лань протянула ему чашку. Другой Вэй принял её без замечаний о коррупционном чае. Они смотрели друг на друга с лёгким смущением — достаточно неловким, чтобы казаться настоящим.

На бирке проступило:

«Первая встреча Вэй Жэня и Ли Сяо-Лань. Вариант: благоприятный. Статус: подготовлено заранее. Назначение: связать спорные стороны мягкой вероятностью».

Вэй всмотрелся в дату.

За два дня до проверки бюро.

До их настоящей первой встречи.

Он молча указал на неё. Сяо-Лань прочитала и не пошутила.

Стеклянный колпак запотел. Фальшивые версии пили чай; другая Сяо-Лань смеялась, другой Вэй смущался без ужаса. Сцена показывала невозможное простое: они могли встретиться без угроз, печатей, закрытия бюро и чужих рек. Встретиться и понравиться друг другу не вопреки, а легко.

Красивая ложь.

Самый опасный вид.

— Разбейте, — сказала Сяо-Лань.

— Не стоит трогать неизвестный артефакт.

— Тогда я разобью.

Она шагнула к колпаку. Вэй поймал её за руку.

— Подождите.

— Зачем? Хотите изучить, насколько мы были бы счастливы, если бы нас заранее написали получше?

— Я хочу понять, кто создал воспоминание.

— Какая разница?

— Большая.

— Для дела — да. Для меня — нет.

— Если сцена подготовлена до нашей встречи, тот, у кого не было лица, пытался связать нас не только признанием, но и возможным прошлым.

— Я это вижу.

— Нужно установить цель.

— Цель очевидна: сделать так, чтобы я смотрела на всё, что чувствую, и думала — моё ли это.

Он не ответил. Она была права.

Фальшивая Сяо-Лань смеялась под стеклом. Фальшивый Вэй смотрел на неё так, будто не боялся своего взгляда.

Чересчур счастливое воспоминание о том, чего не было.

Вэй отпустил её руку.

— Не разбивайте. Если разрушим, потеряем след.

— Мне плевать на след.

— А мне нет.

Сяо-Лань посмотрела так, будто он выбрал улику вместо человека.

Возможно, так и было.

Если позволить боли диктовать действие, они потеряют нить к Су, к Свату, к первому украденному голосу. Если удержать — она решит, что он готов сохранить красивую ложь ради дела.

Он выбрал тот вариант, который мог спасти больше, и ощутил цену.

— Конечно, — сказала она. — Улика важнее.

— Я не это сказал.

— Но это сделали.

Она повернулась к выходу. Лента зазвенела, не позволяя уйти дальше трёх шагов.

— Как удобно, — сказала Сяо-Лань. — Даже когда я хочу уйти, связь решает за меня.

Впервые лента показалась ему не смешной и не раздражающей.

Жестокой.

Они вышли из комнаты молча.

На улице Фестиваль сиял по-прежнему: фонари, смех, бумажные карпы, будущие воспоминания в коробочках. Но для Сяо-Лань свет стал плоским, как краска на праздничной маске.

Она шла быстро. Лента звенела каждые несколько шагов: Вэй то отставал, то приближался, не зная, должен ли остановить её или дать пространство. Пространства Фестиваль не давал. Три шага — и напоминание: вы вместе, даже если сейчас это похоже на чужой приказ.

У павильона «Извинения, которые звучат искренне даже в устах виноватых мужчин» Сяо-Лань остановилась.

— Может, вам купить?

— Если вы хотите, чтобы я извинился…

— Я хочу, чтобы вы не начинали с «если».

Он замолчал.

— Та сцена создана до нашей встречи, — сказала она. — До проверки, бюро, штрафа за почти-поцелуй, пельменя. Вы понимаете, что это значит?

— Да.

— Тот, у кого не было лица, хотел, чтобы мы стали связаны.

— Вероятно.

— Не «вероятно».

Он сжал челюсть.

— Да. Он хотел, чтобы мы стали связаны.

Сказать это вслух оказалось хуже, чем она ожидала. Мысль, что её собственное новое, ещё не названное чувство могло быть частью чужой схемы, была невыносима — словно чужая рука заранее вошла в комнату, где она сама ещё не была, и расставила мебель.

— Я не хочу быть чужим сюжетом.

— Вы им не являетесь.

— Откуда вы знаете?

— Потому что схема не равна выбору.

— Тогда скажите точно: что из этого наше? Помолвка фиктивная, Книга записала нас сама, ленты заставляют стоять рядом, а в комнате лежит воспоминание о первой встрече, которой не было. Где здесь выбор, Вэй?

— В том, что мы делали после каждого навязанного обстоятельства.

— Звучит как оправдание.

— Нет. Это различие. Нас могли поставить в одну комнату. Но не могли заставить вас выбить у меня чашку Су. Не могли заставить меня дать вам сутки вместо закрытия бюро.

— А может, могли? Может, всё это тоже часть связи?

— Нет.

— Почему?

— Потому что связь создала условия. Решения принимали мы.

— Вы чересчур уверены в выборе.

— А вы чересчур уверены в ловушке.

Она резко повернулась.

— Потому что я всю жизнь слышала, как люди врут себе, будто сами выбрали то, что им велели!

— А я всю жизнь видел, что без формы чужой выбор отнимают силой!

— И теперь форма отнимает его мягко!

— Поэтому мы должны изменить форму, а не отказаться от выбора вообще!

Они стояли среди фонарей и торговцев судьбами и впервые спорили не как владелица бюро с чиновником, а как два человека, которые боялись одного и того же — потерять право на собственное «да» или «нет» — и ненавидели разные пути к этой потере.

Лента между ними горела алым.

Цикада высунулся из булавки.

— Прошу отметить: спор достиг уровня семейного, но свадьба всё ещё нежелательна.

— Молчи, — сказали оба.

Вэй первым понизил голос.

— Я не считаю, что увиденное в комнате определяет нас.

— А я не могу это развидеть.

— Тогда используем его как улику.

— Вы опять.

— Да. Потому что если не использовать, оно останется только раной.

Эти слова попали чересчур точно.

Сяо-Лань почувствовала: ещё немного — и начнёт говорить не про комнату. Про отца, записку и страх узнать, что даже ненависть могла быть построена на неполной фразе.

Не здесь. Не с ним. Особенно не с ним.

— Мне нужно идти.

— Лента не позволит.

— Посмотрим.

Она шагнула к павильону «Сад самостоятельных решений». Над входом висела табличка: «Для тех, кто хочет подумать без пары. Временное разъединение допускается под личную ответственность».

Лента натянулась. Вэй не двигался.

— Одной опасно.

— Вдвоём тоже.

Он сделал шаг следом. Она остановила его взглядом.

— Если я сейчас останусь рядом только потому, что лента велит, я возненавижу эту связь. И, возможно, вас заодно.

Вэй замер.

Из сада вышел маленький дух в зелёной шапочке.

— Временное разъединение пары? Стоимость — одно честное раздражение.

— У меня много.

Дух коснулся ленты. Та нехотя растянулась, стала тонкой, почти прозрачной.

— Три часа, — сказал Вэй.

В его голосе не было приказа. Только страх, который он постарался сделать полезным.

— Два.

— Два.

— Не идите за мной.

— Не буду.

— И не расследуйте меня издалека.

— Формулировка сложна для исполнения.

Она почти улыбнулась, но фальшивая первая встреча снова встала перед глазами.

— До встречи, стажёр.

Она вошла в павильон. Лента потянулась за ней тонкой красной нитью, но уже не звенела.

Через несколько шагов Сяо-Лань обернулась. Вэй стоял на улице арендованных судеб один среди пар, фонарей и чужих сценариев. Без служебной печати, с серебряным футляром у сердца, с ладонью, отмеченной знаком Свата. Такой правильный и такой потерянный, что на мгновение ей захотелось вернуться.

Она не вернулась.

Если чувство настоящее, оно должно выдержать хотя бы два часа свободы.

А если нет — лучше узнать это сейчас, пока Фестиваль не успел продать им ещё одно красивое прошлое.