Вэй Жэнь стоял у сцены Аукциона редких чувств и впервые не мог решить, какое нарушение записывать первым.

Свиток с его именем лежал в серебряном футляре на чёрном помосте. Не тот, что хранился в Нефритовом бюро под двойной печатью, а другой: копия, осколок той же магии или новый документ из украденной жизненной ци. Вэй чувствовал его под рёбрами — тонкой нитью, будто чужая рука привязала сердце к аукционному молоточку.

Аукционист в золотой маске поднял руку.

— Первое признание инспектора Вэй Жэня. Без адресата, без активации. Редкая возможность приобрести чувство человека, который всю жизнь оформлял чужие.

Зал зашептал.

Сяо-Лань стояла рядом. Красная нить между их запястьями удерживала их как пару, участников торгов и мишень. Вэй видел: она хочет броситься к сцене. Он тоже хотел. Это было худшим основанием для действия.

— Сядьте, — тихо сказал он.

— На сцене продают ваше признание.

— Именно поэтому нельзя действовать как человек, чьё признание продают.

— А как?

— Как человек, который намерен подать жалобу после кражи лота.

— Ненавижу, когда вы правы в неподходящее время.

Они сели. Сяо-Лань держалась за край стола так, будто это было горло аукциониста. Цикада №108 дрожал в нефритовой булавке.

— До особого лота — подготовительные редкости, — объявил аукционист. — Все с сертификатом происхождения, возврат после эмоционального присвоения невозможен.

На сцену вынесли стеклянный шар со смехом невесты — живым, ещё не задавленным семейными советами. Его купила женщина в жемчужной маске за три спокойных утра.

Следующим лотом стал забытый взгляд у моста, изъятый до брака, «без установленного ущерба текущему союзу». Потом — последняя надежда разведённого поэта: синяя птица с перебитым крылом роняла из клюва слова «может быть», «ещё», «вдруг».

— Хань Юй? — спросила Сяо-Лань.

— Нет. Другой поэт.

— Их много.

— Да.

У каждого лота висела бирка: происхождение, способ изъятия, остаточная боль, допустимое применение. Форма. Безупречная форма.

Вэй раньше думал, что преступление выглядит как нарушение формы. Теперь видел: форма может быть не щитом, а маской. Зал торговался забытыми комплиментами и утрами без сожалений. Молоточек ударил: продано.

Вэй поднялся бы, если бы Сяо-Лань не схватила его за рукав.

— Не сейчас. Сначала механизм защиты.

— Я уже вижу. Пока торг не завершён, лот защищён правом покупателя, продавца и ведущего.

— Значит, чтобы забрать ваше признание, нужно или купить его…

— Или разрушить торги.

— Разрушить звучит дешевле.

— И опаснее.

На сцену снова вынесли серебряный футляр.

— Особый лот вечера. Первое признание инспектора Вэй Жэня. Чувство не произнесено, но юридически подготовлено. Адресат не установлен. Возможна активация при правильном применении. Начальная ставка: одно невысказанное чувство, достаточно сильное, чтобы изменить судьбу.

Вэй поднял руку.

— Протест. Лот создан без моего согласия. Торг незаконен.

— Сертификат подтверждает наличие вашей жизненной ци.

— Наличие ци не равно согласию.

— Поэтому лот и не активирован. Мы продаём не чувство, а право на хранение до установления адресата.

Тошнота подступила к горлу.

Безупречно.

Отвратительно безупречно.

— Это извращение нормы.

— Это рынок, господин Вэй. Здесь нормы приходят в праздничном платье.

В зале засмеялись.

Сяо-Лань встала рядом.

— А если источник лота сам сделает ставку?

— Тогда выкупит собственное признание. Трогательно, хотя дорого.

— Чем можно платить?

— Тем, что ещё не сказано, но уже имеет силу.

— Нет, — резко сказал Вэй.

Она даже не посмотрела на него. Решение уже было принято.

Сяо-Лань не любила торги, где цену называли не деньгами. Но невысказанные чувства у неё были: злость на отца после реки, страх стать похожей на мать у сожжённой записки, детское желание, чтобы человек вернулся не потому, что должен, а потому что выбрал.

И ещё одно.

Новое. Не оформленное. Не признанное. Опасное.

Вэй смотрел на неё так, будто она собиралась шагнуть с крыши. В его лице были запрет, расчёт, вина и невозможность приказать.

— Вы не обязаны спасать мой лот.

— Лот? Вы правда называете так то, что они сделали?

— Я пытаюсь сохранить точность.

— Сохраните себя.

Он замолчал.

Аукционист поднял молоточек.

— Начинаем ставки.

В зале поднялись руки.

— Желание простить измену!

— Последняя гордость младшего сына!

— Семь неотправленных писем!

Каждая ставка вспыхивала огоньком. Футляр светился всё ярче.

Вэй шагнул к сцене, но красная нить натянулась.

— Если вмешаетесь, нас выбросят, лот уйдёт, и вы будете доказывать, что вас можно было купить только потому, что мы не успели его украсть.

— А если вы сделаете ставку?

— Выиграем время.

— Цена неизвестна.

— Известна.

— Что именно?

— Не ваше дело.

— Если вы платите за мой лот, это моё дело.

— Нет. Это моя ставка.

Аукционист услышал.

— Госпожа Ли Сяо-Лань желает участвовать?

Сяо-Лань подняла руку.

— Да.

Вэй схватил её за запястье.

— Не делайте этого.

Красная лента вспыхнула горячо. Сяо-Лань увидела знак Свата на его ладони, пустое место у пояса и человека, которого пытались использовать как инструмент, а он всё равно запрещал ей рисковать собой.

Вот за это она и испугалась: Вэй Жэнь стал тем, кого нельзя спокойно отдать в чужие руки.

— Отпустите.

— Сначала скажите цену.

— Нет.

— Сяо-Лань.

Имя прозвучало без «госпожи». Она почти дрогнула.

— Вы потом будете злиться.

— Уже.

— Значит, живой.

Она освободила руку и повернулась к сцене.

— Моя ставка: невысказанное чувство, которое я не позволяла себе назвать, потому что если назвать, придётся признать, что я снова дала человеку право причинить мне боль.

Зал стих. Даже Цикада замолчал.

Слова повисли между ней и помостом: не признание, без имени и «люблю», но достаточно близко, чтобы воздух потяжелел.

Над сценой вспыхнул свет.

«Ставка принята к рассмотрению».

Аукционист склонил голову.

— Редкое качество. Свежая рана с возможностью будущего. Сила высокая. Адресат не назван.

Вэй стоял неподвижно. Сяо-Лань не смотрела на него: иначе ставка стала бы чересчур точной.

— Принимаете?

Маска улыбнулась.

— Чересчур охотно.

У неё внутри всё похолодело.

— Что?

— Простите. Я сказал: принимаю.

Но она услышала первое. И Вэй тоже.

— Ставка госпожи Ли Сяо-Лань превышает предыдущие. Кто даст больше?

Никто не шевельнулся. Такое чувство нельзя предложить без потери части защиты, а большинство пришли сюда именно чтобы не болело.

— Раз, — сказал аукционист.

— Это ловушка, — тихо произнёс Вэй.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что теперь лот будет наш.

— Или вы — их.

Она наконец посмотрела на него.

— Тогда украдите меня тоже.

Вэй побледнел.

— Два.

Цикада сорвался с её рукава.

— Протест нематериального свидетеля! Руководитель не в полном рассудке, а только в своём обычном!

Бумажный страж поймал его сеткой.

— Отпустите духа, — сказал Вэй.

Аукционист поднял молоточек.

— Три. Продано спорной паре.

Футляр вспыхнул, красная нить потянула их к сцене. На ладони Сяо-Лань проступила золотая метка ставки.

— Для передачи необходимо принять лот совместным касанием и подтвердить готовность к эмоциональной ответственности, — сказал аукционист.

Вэй наклонился к Сяо-Лань.

— На счёт три забираем футляр и бежим.

— А ответственность?

— После.

— Вы учитесь.

— Один.

Она улыбнулась.

— Два.

— Три.

Они рванулись к сцене одновременно.

Вэй Жэнь украл собственное признание с аукциона редких чувств и сразу отметил: кража плохо спланирована. План составили за два удара сердца, под давлением магической ставки и с участием Ли Сяо-Лань; отягчало всё остальное.

Он схватил футляр правой рукой, левой — Сяо-Лань за запястье выше ленты. Она выдернула Цикаду из сетки, ударила стража локтем, опрокинула поднос с сертификатами и крикнула аукционисту:

— Счёт пришлите Су!

— Недоказанно! — сказал Вэй.

— Бегите быстрее, стажёр!

Зал взорвался. Одни требовали вернуть ставку, другие аплодировали, третьи кричали, что спорные пары всегда портят торги. Аукционист не побежал за ними — только смотрел.

Если враг не преследует, значит, преследование уже началось в другом месте.

Они выскочили в зал свадебных тостов: свитки на стенах, благословения под потолком, кувшины с голосами на полках. Между ними и дверью уже поднимался дух-тост из пара, рисового вина и чужой торжественности.

— Дорогие молодые! — загремел он. — В этот светлый день…

— Нет, — сказала Сяо-Лань.

— … позвольте пожелать вам взаимного терпения, семи сыновей, трёх амбаров риса…

— Категорически нет, — сказал Вэй.

Он попытался обойти духа, но зал вспыхнул красным. Ленты зазвенели, слова сами подступили к горлу.

— Эти духи принуждают к тостам.

— Чудовищный способ умереть.

Из свитка вылез второй дух.

— Пусть ваша любовь будет крепка, как налоговая задолженность!

Цикада завопил:

— Меня нельзя заставлять благословлять! Я не прошёл аккредитацию!

Вэй спрятал футляр за пазуху и выставил печать временной помолвки. Красная лента вспыхнула щитом, но из щита донёсся сладкий голос:

— Молодой жених должен сказать слово о невесте.

— Я никому ничего не должен.

— Тост без слова жениха ущербен.

Сяо-Лань схватила его за рукав.

— Скажите что-нибудь короткое — и бежим.

— Любое слово усилит магию.

— Молчание усилит духов. Вы хотите умереть от дядиного благословения?

Первый дух взмахнул паровым кубком.

— Жених! Назови достоинство невесты!

Вэй повернулся к Сяо-Лань. Нужна была формулировка безопасная, не романтическая, но достаточно искренняя.

— Она… эффективно выявляет ложь.

— Сухо!

— Смело действует в условиях процедурной неопределённости.

— Скучно!

— Опасно квалифицирована.

Сяо-Лань почти улыбнулась, но духи загудели. Лента нагрелась до боли.

— Вэй, быстрее.

Третий дух вынырнул перед дверью.

— Назови её так, чтобы дом услышал!

Кожа у скул Вэя начала твердеть.

Нефритовое проклятие смущения отозвалось на полный зал чужой торжественности. Ещё немного — и он станет журавлём: аккуратным, бесполезным и пригодным для продажи как символ верности.

— Вэй? Вы зеленеете.

— Не смотрите.

— Это из-за тоста?

— Частично.

— Что значит частично?

— Не время.

Она встала ближе, почти заслонив его от духов.

— Скажите любую глупость. Я потом буду над ней смеяться, обещаю.

Это помогло.

Он сжал кулак, удерживая превращение на краю, и произнёс первое, что не прозвучало ложью:

— Ли Сяо-Лань — радость моего дома.

Зал замер.

Сяо-Лань тоже.

Вэй оценил масштаб катастрофы прежде, чем духи-тосты взревели от восторга.

— Дом признан!

— Радость названа!

Цикада рухнул на плечо Сяо-Лань.

— Я это записал. Я записал. Я записал.

— Уничтожьте запись, — сказал Вэй, чувствуя, что пальцы всё ещё опасно нефритовые.

— Никогда.

Сяо-Лань молчала. Это было хуже всего.

Потом она повернулась к нему. Щёки едва порозовели, но для женщины, спорившей с печатями Неба, этого хватало, чтобы Вэй пожалел о наличии языка.

— Радость вашего дома?

— Вынужденное тостовое высказывание.

— Конечно.

— Магически обусловленное.

— Разумеется.

— Не предназначенное для романтического толкования.

— А для домашнего?

Духи завыли громче. Вэй схватил её за руку.

— Бежим.

На этот раз она побежала без спора.

Они пронеслись через зал тостов, уворачиваясь от благословений, свитков с будущими детьми и духа, который хотел подарить им козу «на семейное процветание». У двери Сяо-Лань швырнула в преследователей свиток «Да пребудет с вами умеренная страсть», и духи сбились в кучу, споря, может ли страсть быть умеренной без потери торжественности.

Вэй распахнул дверь.

Они вывалились в боковой переулок Фестиваля, пахнущий дождём, жареным тестом и побегом. Дверь захлопнулась.

Они стояли, тяжело дыша. Красная лента светилась почти весело. Футляр был у Вэя за пазухой. Цикада дрожал от счастья.

— Состояние: живы, опозорены, лот украден. Служебный успех.

Вэй прислонился к стене.

— Я почти превратился в журавля.

— Почти?

— Не комментируйте.

— Не буду.

— Будете.

— Да. Но позже.

Она улыбалась не только насмешливо. В этой улыбке было что-то мягкое, чего он не мог оформить и не хотел продавать ни на одном аукционе.

Потом она протянула руку.

— Футляр.

Вэй достал серебряный футляр. Печать была цела, но поверх неё проступила золотая метка ставки Сяо-Лань.

— Открыть?

— Не здесь.

Они посмотрели на знак пустого лица. Изнутри донёсся тихий шорох — не голос, не смех, скорее ожидание.

— Нужно понять, почему аукционист так охотно принял вашу ставку.

Сяо-Лань отвела взгляд.

— Потому что она была хорошей.

— Нет. Потому что он её ждал.

Она не ответила.

Издалека донёсся гонг: аукцион продолжался, будто ничего не произошло.

Над переулком вспыхнула золотая надпись:

«Поздравляем с приобретением. Следующий лот будет ближе к сердцу».

— Ненавижу этот Фестиваль, — сказала Сяо-Лань.

— Взаимно.

Красная лента тихо звякнула.

Где-то в глубине Фестиваля аукционист наверняка улыбался. А футляр с первым признанием Вэй Жэня лежал между ними: спасённый, украденный и всё ещё не безопасный.

Но сильнее всего Вэя тревожил не футляр. Слова «радость моего дома» были вынужденными, магически обусловленными, процедурно недействительными — и всё равно не ощущались полностью ложными.