Павильон самостоятельных решений оказался обманом с хорошим вкусом. Снаружи он выглядел скромно: зелёная калитка, табличка «Подумайте без пары», два фонаря и ни одной свахи. После лент, аукционов, пельменей-пророков и тёщ напрокат это почти внушало доверие, а в Юйлане доверие обычно уже считало твоё приданое.

Внутри был тихий сад под крышей: каменные дорожки, карликовые сосны, пруд с бумажными лотосами. В глубине стояли три двери: «Прошлое, которого можно было избежать», «Будущее, которое можно улучшить», «Супруг, которого вы заслуживаете».

— Нет, — сказала Сяо-Лань.

Цикада №108 высунулся из булавки.

— Предлагаю дверь «Выход, которого здесь нет».

— Очень остроумно.

Дух в зелёной шапочке возник у куста.

— Павильон показывает только возможности. Можно принять, отвергнуть, обсмеять или подать жалобу.

— Жалоба куда?

— В ящик у выхода.

— А выход где?

— После выбора.

Дверь «Супруг, которого вы заслуживаете» открылась сама.

Сяо-Лань могла уйти. Наверное. Если бы красная нить не тянулась к Вэю за пределы павильона. Если бы она не видела фальшивую первую встречу. Если бы мысль «а вдруг настоящее чувство тоже сконструировано?» не сидела под рёбрами.

Она вошла.

За дверью было Нефритовое бюро.

Но неправильное.

Чересчур чистое.

Шкаф стоял ровно и не скрипел. Папки лежали по цветам. На столе не было пятен, крошек, чужих слёз и записки «не верить красивым женихам до проверки тени». На стене висел журнал посетителей.

За столом сидел Вэй Жэнь.

И улыбался.

Сяо-Лань разозлилась — немного, просто чтобы дышать.

— Госпожа Ли, — сказал он, поднимаясь. — Вы вернулись. Я рад.

— Уже плохо.

Идеальный Вэй подошёл легко, без звона лент и служебной осторожности. Светлый халат не держал официальной жёсткости, рукава были мягче.

Чересчур мягче.

— Я приготовил чай. Без коррупционного подтекста, настоя удобного согласия и протокола.

— Кто вы и что сделали с настоящим Вэем?

— Я тот, каким он мог бы быть рядом с вами, если бы не боялся.

Цикада пискнул:

— Опасная формулировка. Пахнет дешёвой судьбой.

— Настоящий Вэй сказал бы: «эмоциональное состояние субъекта требует уточнения».

Идеальный Вэй улыбнулся с тёплой печалью.

— Тогда проще. Вам нужен человек, который не будет спорить на каждом шагу.

— Мне нужен человек, который не выглядит как свадебный пряник с глазами.

Он взял со стола свиток.

— Я написал вам стихи.

Сяо-Лань замерла.

— Что?

— Стихи. Без приложений, сносок и уточняющих параграфов.

— Руководитель, — тихо сказал Цикада, — у настоящего инспектора при виде такого началась бы внутренняя проверка.

Идеальный Вэй развернул свиток.

— 'Ты — ветер в нефритовых листьях,

Ты — смех, что ломает порядок,

И дом, где порядок не нужен'.

Сяо-Лань посмотрела на него, на свиток и обратно.

— Порядок не нужен? Вэй Жэнь скорее съест собственную линейку, чем напишет такое.

— Это идеальная версия.

— Это преступление против характера.

Идеальный Вэй даже не обиделся. Настоящий бы обиделся не словами — манжетом. У настоящего Вэя был целый язык манжетов: левый — раздражён; правый — пытается не спорить; оба — мир рухнул, но форма держится.

— Я дам вам то, что вы хотите, — сказал он. — Не стану закрывать бюро. Зарегистрирую Цикаду. Буду пить чай у тетушки Ма, терпеть шкаф и никогда не назову вашу заботу нарушением процедуры.

— Звучит удобно.

— Разве это плохо?

Усталая часть её хотела именно этого: человека, которого не надо вытаскивать из правил, который не требует доказательств и не стоит между ней и решением, когда хочется разбить красивую ложь под стеклянным колпаком.

Только без сопротивления в нём исчезало то, за что она начала ему верить.

Настоящий Вэй спорил не потому, что хотел победить. Обычно. Он боялся неточной правды: небрежная формулировка станет цепью, чужое «да» — выдавленным страхом.

Его неудобство было не стеной против неё. Оно было способом не предать то, что он любил в порядке.

А этот мягкий, романтичный, покладистый Вэй не любил ничего достаточно сильно, чтобы спорить.

— Нет, — сказала Сяо-Лань.

— Нет?

— Нет. Вы чересчур приятный.

— Разве это недостаток?

— Огромный. Рядом с вами я начну вести журнал по форме, есть вовремя, говорить «благодарю за заботу» и умру от внутренней плесени.

Цикада облегчённо вздохнул.

— Плесень предотвращена.

Идеальный Вэй посмотрел иначе. Под улыбкой проступило что-то пустое, павильонное.

— Вы выбираете трудность?

— Я выбираю живого человека.

— Он причинит вам боль.

— Наверняка.

— Он не скажет нужных слов вовремя.

— Он скажет неправильную фразу под давлением духа-тоста и потом почти станет журавлём. Это лучше.

— Почему?

Сяо-Лань посмотрела на свиток.

— Потому что смущение нельзя подделать так легко, как стихи.

Комната дрогнула.

Чистое бюро потемнело по краям. Шкаф в углу скрипнул — настоящий звук, возмущённый, родной. Идеальный Вэй распался не сразу: сначала исчезла мягкость рукавов, потом улыбка, потом свиток свернулся в пустую бумажную ленту.

На полу появилась дорожка к выходу.

— Испытание пройдено, — объявил Цикада. — Зарождающаяся глупость признана подлинно неудобной.

— Цикада.

— Молчу, но с выводами.

Сяо-Лань вышла и не сразу заметила, что красная нить на запястье стала теплее. Не принуждающе. Словно на другом конце тоже выбрали неидеальное.

Вэй Жэнь вошёл в павильон «Супруга, которую вы заслуживаете» с намерением ничего не выбирать.

Намерение продержалось до первой двери.

Внутри его встретило Нефритовое бюро.

Не настоящее. В настоящем папки лежали как последствия урагана, шкаф выражал политическую позицию скрипом, Цикада мог съесть улику под предлогом премии, а Ли Сяо-Лань редко начинала утро с утверждённого журнала.

Здесь всё было идеально.

Стол чист. Чернила закрыты. Архив расставлен по типам дел и степени эмоциональной опасности. На стене висели лицензии. Шкаф молчал с табличкой «одобрен к хранению».

За столом сидела Сяо-Лань.

Она подняла голову и улыбнулась.

— Инспектор Вэй. Вы вовремя.

Вэй остановился.

— Нет.

— Простите?

— Вы назвали меня инспектором.

— Разве это неправильно?

Формально — нет. Поэтому он насторожился сильнее.

Идеальная Сяо-Лань была красива, но не так, как настоящая: с тушью на щеке, чужой бедой в руке и готовностью спорить с Небом за неправильно оформленное сострадание. Эта была собрана, спокойна, почтительна.

— Я подготовила отчёт о деятельности бюро. Все признания внесены в реестр. Цикада №108 зарегистрирован как вспомогательный дух третьей категории с ограниченным правом комментария. Шкаф снят с самовольного свидетельствования.

Из печати донёсся официальный голос:

— Настоящим подтверждаю соответствие нормам.

Вэй почувствовал холод.

— Цикада?

— Дух-помощник №108 к услугам проверяющего лица.

Настоящий Цикада скорее откусил бы кусок служебного свитка, чем назвал его «проверяющим лицом» без сарказма.

— Где госпожа Ли?

— Перед вами.

— Нет.

Она опустила взгляд.

— Вам трудно поверить, что я могу быть лучше. Но разве не этого вы хотели? Чтобы я уважала закон, не вмешивалась в процедуру, не прятала архив, не рисковала собой ради каждого чужого несказанного слова.

Вэй открыл журнал.

«Клиентка жаловалась на идеального жениха без тени. Направлена в Палату. Самостоятельное расследование не проводилось».

«Поддельное признание инспектора Вэй Жэня. Передано в реестр без вскрытия. Конфликт интересов предотвращён».

«Фу Мэйлин. Отказ от женихов признан эмоциональным колебанием. Рекомендована семейная медиация».

Вэй закрыл журнал.

— Это не улучшение.

— Это законность.

— Нет. Это отказ от суждения.

Идеальная Сяо-Лань подошла ближе.

— Разве вы не хотели, чтобы я прекратила самовольное толкование чужих чувств?

— Хотел.

— Тогда почему вы недовольны?

Вопрос был составлен правильно.

В первый день он хотел привести всё в форму: незаконный архив, незарегистрированного духа, беспорядок и женщину, которая отвечала на угрозу закрытия так, будто закон был надоедливым родственником. Теперь всё было в форме, и от этого веяло древним судом из видения Цикады.

Здесь не было ошибок.

И поэтому здесь не было Сяо-Лань.

— Вы не спорите, — сказал он.

Идеальная Сяо-Лань улыбнулась.

— Я научилась доверять вашей оценке.

— Это плохо.

— Доверие плохо?

— Доверие без сопротивления — удобное согласие.

Слова вышли сами.

— Вы сами хотели, чтобы я была безопаснее.

— Я ошибался.

Комната дрогнула.

Вэй продолжил, потому что увидел конструкцию ловушки: павильон предлагал не желание, а удобное завершение страха.

— Мне не нужна безопасная версия Ли Сяо-Лань. Она оставила бы Люй Шэня без тени, Мэйлин — с тремя безупречными женихами, Хань Юя — с тостами, меня — с чаем Су в крови и благодарностью к отравителю.

— Но настоящая я нарушает закон.

— Да.

— Раздражает вас.

— Постоянно.

— Ставит под сомнение всё, что вы строили.

— Уже поставила.

— И вы всё равно выбираете её?

Он посмотрел на журнал, зарегистрированного Цикаду с мёртвым голосом и молчащий шкаф. Потом — на женщину перед собой, у которой были лицо и голос Сяо-Лань, но не было её опасного живого «нет».

— Я выбираю не её вместо закона, — сказал он. — Я выбираю закон, который сможет выдержать её вопрос.

Идеальная Сяо-Лань перестала улыбаться.

Первое живое движение в ней.

— А если такой закон невозможен?

Вэй подумал о матери, забытых невестах, опечатанной реке и печати, лежащей у тех, кто называл тишину порядком.

— Тогда его нужно создать.

Комната потемнела. Журнал вспыхнул, страницы рассыпались в белую пыль. Шкаф скрипнул — громко, неприлично, по-настоящему. Цикада в печати завопил:

— Свободу комментариям!

Идеальная Сяо-Лань распалась последней.

— Настоящая причинит вам боль.

— Уже, — сказал он. — Но это не доказательство ложности.

Дверь за его спиной открылась.

Вэй вышел в коридор павильона и остановился у круглого зеркала. Красная нить на запястье снова стала плотнее. Где-то за стеной она тянулась к Сяо-Лань — не как поводок, а как вопрос, на который оба ещё не ответили.

Он коснулся пустого места у пояса.

Отсутствие печати казалось не концом полномочий, а началом ответственности, которую нельзя снять приказом.

Сяо-Лань встретила Вэя у зеркала выбора.

Конечно, они пришли одновременно. Павильон обладал отвратительным чувством композиции.

Зеркало стояло в круглом зале между двумя коридорами. Над ним висела надпись:

«Выбор — это не то, что вам показали. Выбор — это то, что вы делаете после».

— Самодовольное зеркало, — сказала Сяо-Лань.

— Но формулировка приемлемая.

Они посмотрели друг на друга.

— Ну? Вам показали идеальную меня?

— Да.

— Надеюсь, она была ужасна.

— Вела журнал посетителей по утверждённой форме.

Сяо-Лань приложила руку к груди.

— Чудовище.

— Зарегистрировала Цикаду как вспомогательного духа третьей категории.

Цикада высунулся из булавки.

— Требую признать павильон враждебным учреждением.

— И не спорила, — добавил Вэй.

— Вот это уже неприлично.

Он смотрел на неё так, будто хотел сказать больше. Не сказал.

Сяо-Лань тоже могла бы сказать: мне показали вас добрым, поэтичным и покладистым, и я чуть не умерла от тоски. Или: настоящий вы лучше, потому что злитесь правильно. Вместо этого:

— Мне показали вас со стихами.

Вэй побледнел.

— Со стихами?

— Без единого приложения.

— Это не я.

— Я так и сказала.

Он выдохнул с таким облегчением, что она почти улыбнулась.

— Были ещё мягкие рукава.

— Это уже клевета.

— И обещание никогда не спорить.

— Павильон явно не изучил исходные данные.

— Наоборот. Изучил наши страхи.

Оба замолчали.

Зеркало показывало их рядом. Не идеальных. Сяо-Лань — с выбившейся прядью и нефритовой булавкой, из которой торчал возмущённый дух. Вэй — без служебной печати, с красной лентой и следом Свата на ладони. Между ними тянулась нить временной помолвки.

Спорная пара.

Перспективная, чтоб её.

— Я не хочу, чтобы за меня решали, что я чувствую, — сказала Сяо-Лань.

— Я знаю.

— Нет. Не до конца.

— Тогда скажите.

Она смотрела в отражение, не на него.

— Я всю жизнь слышу, когда люди врут себе. Хуже всего, когда не знаю, слышу ли себя. После комнаты украденных встреч я подумала: если тот, у кого не было лица, заранее сделал для нас счастливую версию, значит, настоящее тоже может быть оформленной ловушкой.

Вэй не перебил.

— Потом павильон показал идеального вас. И ловушка оказалась не в том, что мне понравится человек. А в том, что мне подменят его на того, рядом с кем не нужно выбирать каждый день.

— Я тоже видел подмену.

— И?

— Она была правильной.

— Как страшно.

— Да.

Сяо-Лань повернулась к нему.

— И что вы выбрали?

Он ответил не сразу.

— Вопрос, который нарушает форму, но спасает смысл.

Это было так по-вэйжэнески, что у неё защипало глаза от усталого смеха.

— Вы невозможны.

— Да.

— Это не жалоба.

— Я понял.

Именно это — что он понял без уточнения — было опаснее всех стихов идеального Вэя.

Они стояли чересчур близко. Красная лента молчала. Цикада тоже, что почти пугало. Шум Фестиваля доходил приглушённо, будто зеркало отрезало их от чужих торгов.

Сяо-Лань сделала вдох.

Вэй тоже.

Никто не произнёс ничего похожего на признание. И всё же воздух стал плотным, как перед печатью.

Зеркало потемнело.

Отражение не показало свадьбу, ссору, идеальный дом или будущих детей, о которых духи-тосты сочинили бы три торжественных благословения.

Оно показало фигуру за их спинами.

Высокую, неподвижную, в древнем чиновничьем халате без знаков должности. Лицо — гладкое, пустое, без глаз и рта. В руке — печать с кругом и пустой серединой. Вокруг запястий вились тысячи тонких красных нитей.

Сяо-Лань резко обернулась, но за спиной никого не было. Вэй тоже повернулся, проверил пустой зал и снова посмотрел в зеркало: фигура оставалась там, за их отражениями, будто существовала только по ту сторону стекла.

Безымянный Сват склонил голову — не в поклоне, а так, словно признавал: теперь они наконец его увидели. По поверхности зеркала поползли тёмные буквы: «Выбор подтверждён. Теперь его можно изъять».

Красная лента на запястье Сяо-Лань вспыхнула болью. Вэй схватил её руку чтобы принять часть удара на себя. Зеркало пошло трещинами, но не разбилось; за мутным стеклом пустое лицо Свата стало ближе, и невидимые цикады впервые не зазвенели — они закричали.