Наша маленькая героиня, княжна Елена Масальская, нередко упоминала в своих «мемуарах» о том, что идеал ее и кумир, госпожа Рошшуар, часто приглашала девочку по вечерам приходить в ее келью. Жалея сиротку, оторванную от родной почвы, она, как убежденная патриотка, желала, чтобы ее любимая воспитанница не забывала своей далекой родины. Она постоянно напоминала Елене о Польше.

– Надо, дорогая Елена, прежде всего любить родину, – говорила она. – Любовь к родине – святая любовь.

Высокообразованная под руководством лучших парижских профессоров, много читавшая, госпожа Рошшуар хорошо знала в своей монашеской келье, что делается на свете. С особенным интересом она следила по газетам за роковыми событиями в Польше. Она все знала о делах Барской конфедерации. Герои ее последних дней: Пулавский, Валевский, Шуази, Виомениль, Сэльян, ее соотечественники, возбуждали ее удивление. Ее сокрушали бестактность и бесхарактерность Станислава-Августа, какая-то моральная разбросанность дяди ее любимицы Елены, князя-епископа Игнатия Масальского, и она приходила в ужас, читая последние известия из Польши.

Однажды Елена застала ее за возбужденным разговором с сестрой своей, с Сент-Дельфин, все о той же злополучной родине Елены.

– Представь себе, милая, – горячо говорила она сестре, отодвигая в сторону газету, – уже когда дела Польши дошли до самого отчаянного положения, только тогда Станислав-Август, этот отставной фаворит Екатерины, начал понемногу догадываться, что происходило вокруг него: Польшу словно сладкий торт разрезали на четыре ломтя…

– Как разрезали, милая мадам? – спросила удивленная Елена.

– Пруссаки, австрийцы и русские, дитя мое, – отвечала Рошшуар и продолжала, обращаясь к сестре: – Только теперь стал он догадываться, что делают с его Польшей соседние государства, которым он, безумец, доверил охранение своей драгоценной особы и, между прочим, своего государства. Он увидел, что войска протекторов все теснее и теснее охватывают со всех сторон владения Речи Посполитой. К нему начали – только начали! – доходить слухи касательно самого раздела, расчленения – demembrement! – Польши, и что речь идет уже не о его королевской особе, а о том, кому из протекторов достанется лучший кусок торта – Польши. Теперь только, когда все уже кончено, открылись глаза, любовавшиеся только фаворитками его в его Лазенках. Он ничего не понимал до сих пор. Он не понимал, что делалось вокруг него даже и тогда, когда последние из конфедератов, потеряв всякую надежду восстановить самостоятельность Польши, покорились тяжкой необходимости и, явившись в Варшаву с повинной, говорили королю, что не они, конфедераты, враги его, а те, кому всецело отдался он, что они, конфедераты, объявившие Станислава-Августа лишенным престола, готовы соединиться с ним, лишь бы действовать заодно против общих недоброжелателей Речи Посполитой.

– Милая Елена, – вдруг обратилась Рошшуар к своей любимице, которая слушала ее с широко раскрытыми глазами, – вы понимаете, что я говорю?

– Понимаю, дорогая мадам, – отвечала Елена.

– А вы начали писать свои «мемуары»?

– Начала, мадам, и охотно продолжаю.

– Хорошо, дитя мое… Только вы не записывайте туда того, что я говорила о Польше.

– Я и не сумею записать, дорогая мадам, – потупилась Елена.

– Вообрази, сестра, – продолжала Рошшуар, снова обращаясь к Сент-Дельфин, – только теперь Станислав-Август, этот паша Лазенков, познал всю опасность своего положения, а вместе с тем увидел, как много безотрадного в теперешнем состоянии Польши и какое предстоит ей будущее.

– О! Мне жаль его, сестра, – вздохнула Сент-Дельфин.

– Не стоит он сожаления, – горячо возразила Рошшуар. – И теперь, испортив все, он решился действовать, но уже не так, как действовал до сих пор. Те, которых он считал своими защитниками и друзьями, оказались врагами и претендентами на его вкусный торт, на Польшу. И он стал бояться их, которым доверялся так слепо. Конфедераты, напротив, хотя и не заботились лично о короле, о его спокойствии и его правах, зато хотели добра всей Польше. Роли, таким образом, совершенно изменились.

– И что же? – спросила Сент-Дельфин. – Легче стало родине нашей милой Елены?

– Не знаю, что будет дальше, – задумчиво отвечала Рошшуар. – Боюсь, что наша маленькая полечка много потеряет или уже потеряла по милости своего колпака-короля.

– Почему же, дорогая мадам? – наивно удивилась Елена.

– А потому, милая, что с расчленением Польши многие из ваших имений отойдут или отошли уже к России.

– Я ненавижу Россию! Ненавижу москалей! – вспылила маленькая полька.

Сестры переглянулись и улыбнулись.

– Впрочем я не хочу еще терять надежды, – сказала Рошшуар. – В Польше остались еще патриоты… Вот дядя нашей милой Елены да Адам Красинский, епископ Каменецкий, который вместе с дядею Елены был душою последней конфедерации, которая заложена была в городе Баре. Когда еще у конфедератов была надежда на избавление Польши от постигших ее бедствий, и когда патриоты ожидали, что каким-нибудь чудом, сверхъестественной силой Речь Посполитая спасется от тяжелой и опасной опеки соседей, Адам Красинский являлся ко всем европейским дворам и напрасно просил помощи своей родине. Его слушали, по-видимому, с сочувствием, но помочь никто не мог и не решался, ибо кто же осмелился бы стать в открытую вражду с такими державами, как Пруссия, Австрия и Россия?.. Теперь, когда даже Станислав-Август увидел всю безысходность своего королевства и в этих обстоятельствах решился прибегнуть за советом ко всей нации, для чего и надумал созвать всенародный сейм, Красинский не оправдывает этой бесполезной меры и говорит, что сейм теперь ни к чему не поведет, что решениями его будут заправлять не истина и не сила убеждений, а сабли прусских, австрийских и русских солдат, а это и золото Сибири.

Рошшуар взяла со стола последний номер «Энциклопедического журнала» и сказала, читая, что там написано:

– Вот что говорит Красинский: «Не надо сейма! Подождем случая. Король согласится на все и все примет. Деньги, обещания, места, угрозы не оставят никого на сейме, кроме людей слабых и подкупных, и мысль о сопротивлении среди сабель и пушек – чистая химера… Нам нужно разумное мужество и не нужно сейма!

– И чем же решили? – спросила Сент-Дельфин.

– Да тем, что в таком отчаянном положении ничего более не оставалось, как прибегнуть к милости соседних государей и других представителей власти. Но к кому прибегать? Наша Франция – увы! – бессильна перед тремя великанами. А великаны не отдадут того, что попало в их суму. Турция? Но Турция, униженная в последнюю войну северным великаном, жаждет мира. Остается Швеция, но там теперь вспыхнула революция, не до чужих дел ей.

– Бедная, бедная родина милой Елены, – с грустным сочувствием взглянула Сент-Дельфин на нашу юную героиню.

– Оставалось умолять о пощаде Пруссию, Австрию и Россию, – продолжала Рошшуар. – И поляки обратились к ним в отчаянном порыве спасти хоть что-нибудь. Но все напрасно. Эти несвоевременные порывы служат только к тому, что прусский король еще решительнее стал добиваться покончить с Польшей.

Рошшуар опять заглянула в журнал и горько улыбнулась.

– Ces gens-la, – презрительно отзывается он о Станиславе-Августе и о прочих представителях Речи Посполитой.

– А о моем дяде! – вспылила маленькая полька. – Ме-chant!

– Что делать, милое дитя! – сочувственно сказала Рошшуар. – Сила… Точно в насмешку на жалобы и мольбы он говорит, что «ces gens-la» заслужили свой позор, и велит своим войскам подвигаться ближе к центру Польши, к ее сердцу, и теперь, когда поляки, протестуя против раздела их территорий, клянутся умереть с оружием в руках, лишь бы не видеть позора отчизны, он, закрываясь презрительным молчанием, пишет в Петербург, что «силой заставит их повиноваться».

Позвонили к ужину, и обе сестры, герцогиня Мортмар, в монашестве Рошшуар, и Сент-Дельфин, вместе с Еленой отправились в столовую.

– Вы отчего сегодня такая печальная, милая Елена? – спросила ее приятельница Шуазель нашу юную польку.

– Нашу бедную Польшу постигло несчастье, – отвечала последняя. – Злые соседи наши, Россия, Пруссия и Австрия разрывают ее, точно вкусный торт на куски.

– А вам что? Вы теперь француженка, а не полька, – сказала Шуазель.

– Нет, я всегда останусь полькой… Рошшуар говорит, что любовь к родине – святая любовь, и я люблю Польшу, и всегда буду ее любить.

С этого времени наша юная героиня все чаще и чаще начинала вспоминать о своей далекой и несчастной родине и вечерние разговоры о Польше с Рошшуар все больше укрепляли в сердце Елены доброе чувство к родине.

Прошло около года. Опять вечером, перед ужином, сестры-монахини Рошшуар и Сент-Дельфин сидели в келье последней. С ними была и Елена. Снова речь зашла о Польше.

– Бедная страна! – говорила старшая сестра. – Недаром Фридрих грозил полякам, что силой заставит их повиноваться. И вот он насилием отнял у бедной страны достойнейшего патриота. Адам Красинский, епископ Каменецкий, о котором я часто говорила, жил в последнее время в одном из округов Силезии. В пределах Польши он опасался оставаться, потому что истинным патриотам менее всего представляла безопасности Польша. Фридрих не забыл того, что говорил и писал о сейме Красинский, предсказывая, что всякого, кто осмелится говорить на сейме в пользу отечества, неминуемо ждет ссылка. Одно письмо Красинского было перехвачено шпионами Фридриха, потому что за польским патриотом постоянно следили прусские ищейки. И вот Фридрих приказал его схватить. В одну из октябрьских ночей дом епископа был окружен отрядом вооруженных людей, которыми начальствовал какой-то гусар в прусском мундире. Гусар, явившись в дом Красинского, перебудил всех и сказал, что он имеет поручение и письмо от одного прусского майора, и когда заметил недоверие и испуг на лице слуги епископа, то, приставив пистолет к его горлу, велел провести себя к господину. Слуга, не испугавшись пистолета, поднял крик, надеясь, что епископ, поняв опасность своего положения, успеет спастись. Но в это время сам епископ вышел на крик, спросил, что там за шум, и тотчас же был схвачен. И вообразите, какая подлость! Отряд, напавший на жилище Красинского и арестовавший его посредством обмана, состоял не из пруссаков и не из русских, а из поляков…

– О, негодяи! – не вытерпела Елена. – Подлые поляки!.. Простите, дорогая мадам, что я нечаянно перебила вас, – обратилась она с извинением к Рошшуар.

– Ничего, дитя мое, – успокоила та и продолжала: – Да, свои поляки – такая деморализация! – и пишут, будто между ними один только казак. Поляки обращались со своим пленником очень жестоко. Пишут, что Красинский едва мог выпросить позволение, когда его уводили из дому, надеть сапоги и довольно легкое платье, и только казак явил себя настолько великодушным, что помог епископу одеться. Красинского посадили на лошадь, и более шести миль он принужден был ехать верхом, пока ему не позволили сесть в карету князя Голицына.

– Русского князя? – спросила Сент-Дельфин.

– Конечно, русского. Слуга бежал за ним, чтобы вручить арестованному хотя небольшую сумму денег – полтораста флоринов. Но гусар отнял эти деньги.

– Каналья! – ворчала под нос себе Елена, вся красная.

– У Красинского захватили также все бумаги, – продолжала Рошшуар, – однако в них не нашли ничего, что могло бы дать повод обвинить его в чем бы то ни было. Пишут, что гусар в прусском мундире, арестовавший епископа, был переодетый русский и действовал по приказанию Бибикова с согласия Фридриха Прусского.

– Понятно, что и карета была русская, – сказала Сент-Дельфин.

– Конечно… Красинского привезли в Варшаву и ввели к Бибикову, у которого в то время находились Штакельберг из Петербурга, папский нунций и посланники прусский и австрийский. Там его допрашивали. Красинский просил позволения писать к королю, чтобы Станислав-Август прислал к нему кого-либо, с кем бы он мог объясниться, и король прислал Огродского.

– Как ты все хорошо помнишь, сестра, – удивилась Сент-Дельфин.

– Неудивительно: я очень усердно слежу за всем, что делается на родине нашей милой Елены, – отвечала Рош-шуар.

Елена посмотрела на нее благодарными глазами.

– Что же было дальше? – спросила заинтересованная Сент-Дельфин.

– Красинский уверял, что никогда не был противником ни короля, ни России, но что желал и всегда будет желать освободить свое отечество от того положения, в которое его поставили враги. Красинскому приписывали объявление междуцарствия, то есть объявление польского трона вакантным, но он отвечал, что это было сделано против его воли, что акт такой важности нельзя опубликовать, не убедившись, что он будет принят и поддержан большинством. Ему предложили тогда вновь признать законным избрание Понятовского. Он отказался, говоря, что уже узнал короля, и что значило бы бросать тень сомнения на свободу его избрания на престол. Хотели замешать его в процессе похищения короля, но и тут не могли ничего сделать. Красинский, пишут, опасен своим умом, своей энергией и желанием общественной пользы. На его долю выпала редкая популярность: его считают мучеником за веру и отечество. Петербургский полномочный Штакельберг обращался, однако, с епископом с уважением. Ожидая из Петербурга предписаний насчет епископа, он отвел ему приличное помещение в шести милях от Варшавы и часто приглашал к себе на обед, куда епископ отправлялся всегда в сопровождении офицера и двух казаков.

– А вот недавно писали уже, – прибавила Рошшуар, – что папский нунций, входя в положение католических епископов в Польше, писал в Петербург и именем папы просил свободы не только для Красинского, но и для некоторых других епископов и сенаторов польских, и просьба нунция была уважена.

– А что для нашей милой Елены князь-епископ Виленский? – спросила Сент-Дельфин.

– Он теперь для всей Польши то, – отвечала, улыбаясь, Рошшуар, – что я для Елены и для всех трех классов.

– Как же это так?

– А он избран президентом комиссии общественного воспитания всего польского юношества.

– Значит, и будущих женихов нашей Еленочки? – лукаво улыбнулась веселая Сент-Дельфин.

Елена покраснела и потупилась.