Что же делал в это время виленский епископ, князь Игнатий Масальский, дядя нашей маленькой героини?

Пока конфедераты еще держались в некоторых крепостях, князь-епископ снова воротился в Париж, но к своей племяннице даже не заглядывал. По крайней мере, о нем нет и помину в «мемуарах» Елены, которые она начала вести именно в это время. Да и до того ли ему было, чтоб навещать крошку? Материально он обеспечил ее на славу, и воспитание ее находилось в самых лучших условиях, о которых только можно было мечтать. Ему было не до девочки. Он дни и ночи проводил в беседах с самыми выдающимися философами того философского века. В их советах он искал спасения для своей дорогой Польши. Даже госпожу Жофрен он отодвинул на задний план.

Историк того времени, Ферран, говорит, что князь Масальский в хлопотах о спасении Польши «туго набил» в Париже свой портфель всевозможными проектами.

«Он советовался, – говорит Ферран, – со всеми философами о состоянии Польши и запасся советами Руссо, Мабли и других. Он верил, что найдет спасение своему отечеству в отвлеченных парадоксах первого и демократическом бреду второго».

И все это – чтоб насолить Станиславу-Августу, ставленнику России.

Из Варшавы в это время писали в «Энциклопедический журнал» (Journal encydopedique): «Что касается епископов Куявского и Виленского, то они продолжают отличаться постоянной оппозицией желаниям короля».

Госпожа Жофрен писала Станиславу-Августу: «Пока виленский епископ был в Париже, я хорошо видела, как он слаб и как нуждается в руководстве… Когда я увидела, что он отправляется в Польшу, не взяв никого из своих двух священосцев, я вперед предвидела все, что произойдет… Он будет мстить вашему величеству».

И он мстил систематически и торжествовал. На его голову на родине посыпались почести. Польское правительство установило так называемую генеральную дирекцию публичного воспитания под именем «Комиссия национального воспитания», и князь Масальский поставлен был ее президентом. Приступлено было к реорганизации обучения юношества, которое прервано было удалением от этого дела иезуитов, в руках которых находилось воспитание всего польского юношества. Было решено, что продажа иезуитских имений пополнит необходимый фонд для создания школ и университетов, равно для покупки и печатания учебников.

Все это блестящему дяде нашей маленькой героини внушено было, конечно, Жан-Жаком Руссо, Мабли и другими французскими философами.

Занятый перевоспитанием Польши он, казалось, забыл о своих прежних товарищах – конфедератах, душою и вдохновителем которых он был когда-то. А между тем этих героев постигало несчастье за несчастьем, которое и оплакивали их жены, дети, сестры.

Краков пал. Храбрые защитники его объявлены были военнопленными. Двадцать четвертого апреля они вышли или, скорее, выведены были из крепости, тремя партиями: одну погнали в Киев, другую в Полтаву, третью в Казань.

Шуази полтора года находился в плену. Возвратясь на родину, он громко говорил в Версале, в присутствии русского посланника, что в продолжение 14 месяцев все пленные, как он сам, так и его братья по оружию, испытывали лишения. Подлинные свидетельства очевидцев, сохранившиеся от того времени, раскрывают перед нами печальную картину того положения, в каком находились французские и польские пленные в России.

Особенно интересен в этом случае дневник французского офицера, содержавшегося вместе с конфедератами в Польше и с конфедератами отправленного в Сибирь.

Когда его провозили через Казань, он уже застал там многих из пленных конфедератов и в том числе графа Петра Потоцкого и других, которые содержались в Казани уже около года. Автор дневника был отправлен в Сибирь в числе 152 пленных. Бывший тогда в Казани губернатор Самарин хотел не отсылать их в Сибирь, а оставить в этом городе, но один русский князь, об имени которого автор дневника умалчивает, чтобы «пощадить честь» этого князя, вследствие ссоры с Потоцким и по неудовольствию на Самарина, донес об этом в Петербург, жалуясь, что губернатор не буквально исполняет предписания правительства, и пленных выслали в Сибирь.

Французские офицеры отправлены были в Сибирь потому, что тайно сносились с казанскими татарами и через них думали освободиться из плена.

Многие из пленных конфедератов впоследствии, когда Казани угрожала опасность от Пугачева, служили, как говорит автор дневника, из-за денег, и казанские власти образовали из них особенный отряд улан, которые и должны были с прочими войсками защищать город от самозванца.

Всем известно, какую роль играл молодой Пулавский у Пугачева после того, как бежал из Казани, где он жил пленником, и при появлении самозванца вошел в тайные сношения с казанскими татарами, при помощи коих и, как говорят, при содействии жены казанского губернатора, готовил для Пугачева запасы оружия и пороха, и потом помогал ему своими советами в качестве секретаря. Вообще пленные конфедераты имели немалое значение в смутное для России время пугачевщины: то как агитаторы народных масс, то как советники самозванца, усмирявшие иногда дикие порывы его грубых атаманов и полковников.

Воротимся в злополучную Польшу, которую мечтал возродить дядя Елены.

Вслед за Краковом отняты были у конфедератов и остальные крепости. Много мужества показали поляки при защите Тырняка, но все было бесполезно. Личное мужество и благородство одних не могли спасти нацию, когда другие губили и продавали ее. В самом Тырняке открыт был заговор между офицерами, которые намерены были предать крепость неприятелю. Два главных изменника осуждены на смерть, но один из них бежал в то самое время, когда его вели на казнь. Его преследовал комендант крепости, настиг вблизи русского отряда, схватил и привел на место казни.

Но Тырняк, как и Краков, не мог устоять против русских: монастырь, костел, башни – все было разрушено, и крепость представляла груды пепла и развалин. Гарнизон ретировался в наскоро сделанные ретраншементы. Но скоро и там нельзя было укрыться: все было сожжено и разбито, так что конфедераты стояли перед русскими, ничем не защищенные, как в открытом поле. Но и здесь они не уступали, отражая все усилия русских выбить их из позиции. Русские двинули к Тырняку все, что имели лучшего – и все напрасно. Солдаты этой маленькой крепости проникнуты были одним духом – умереть, но не сдаваться. Подозревая, что офицеры желают сдаться на капитуляцию, солдаты сами избрали себе командиров и торжественно поклялись стоять до последней возможности. Но наконец и они уступили, когда узнали, что кроме русских вблизи находятся еще австрийские войска.

У патриотов, таким образом, стало еще одной крепостью меньше.

Дольше других Пулавский-старший отстаивал свою независимость. Когда Виомениль и Шуази овладели Краковом, Пулавский отважился на все меры, чтобы только подать помощь теснимому со всех сторон гарнизону этой крепости и, не располагая сам значительными силами, умел поддерживать мужество патриотов. Ему помогал во всем Коссаковский, еще так недавно наделавший столько шуму по Литве и по всей Польше. Но русские силы были слишком велики, а все население было равнодушно, даже враждебно к конфедератам, тогда как русские действовали как полные господа в Польше: за них были и король и королевское войско, их же руку держал отчасти и народ, не наученный историей любить панов, а с ними вместе и конфедератов. Начальники русских отрядов Девиц и Лопухин не были заперты, как Пулавский и Коссаковский, в крепостях, а могли свободно передвигать свои силы с места на место и являться там, где наиболее требовали обстоятельства. Суворов, со своей стороны, неожиданной тактикой расстраивал всякие соображения патриотов.

Мы видели, что Краков должен был пасть, и Пулавскому, потерявшему таких помощников, как Шуази и Виомениль, ничего не оставалось больше, как защищаться самому и засесть в Ченстохове. Защита этой крепости была продолжительна и упорна. Восемнадцать дней русские не переставали громить ее своей артиллерией и ходили на приступ. Четыреста бомб было брошено в середину укреплений. Во время двух губительных приступов русские потеряли много народа, и между тем крепость не сдавалась. Но наконец и Пулавский получил печальное известие, что участь Польши решена соседними державами. Другие конфедераты, не поставленные лично в неприязненное отношение к королю, могли соединиться с ним и действовать заодно против иностранцев. А у Пулавского и этой надежды не оставалось. За участие в заговоре Стравинского и Лукавского, за покушение похитить короля, чтобы спасти и его и королевство от соседей, Пулавский признан был цареубийцей и осужден на казнь. Его считали преступником и король и собственная нация, потерявшая голову. Державы, решившиеся разделить Польшу, ни в каком случае также не могли щадить его. Вообще положение Пулавского было безвыходное, печальнее положения всех прочих патриотов: тех ожидали ссылка, лишение имущества или, наконец, даже амнистия, а ему предстояла смерть: или виселица, или колесо, или другая смертная казнь. Конфедераты, находившиеся под его прямым начальством, должны были пострадать более других, потому что предводитель их считался виновнее прочих. Крепость, защищаемая Пулавским, стала целью всех партий, как королевской, так и партии чужеземцев. Следовательно, на взятие Ченстохова должны были обратиться взоры всех. Против Пулавского должны были теперь выступить все свободные войска, находившиеся в Польше, как свои, так и чужие. Пулавский понимал это и не хотел подвергать опасности свой храбрый гарнизон и своих верных товарищей. Не дожидаясь последнего решительного приступа русских войск, Пулавский выбрал из всего ченстоховского гарнизона 400 конфедератов, лучших, какие еще оставались между патриотами, дал им все средства, чтобы они могли возвратиться каждый в свой дом, и притом как можно поспешнее. Потом он написал письмо и вручил его одному офицеру, с тем чтобы письмо это было прочитано гарнизону, когда Пулавского уже не будет в крепости. Он решился покинуть своих товарищей, потому что со взятием Ченстохова конфедерация сама собой распадалась.

В письме своем Пулавский говорит:

«Я взял оружие для общественной пользы, для собственной же пользы я бросил его. Союз трех могущественнейших держав лишает нас теперь всякой возможности защищаться. Дело, в которое я замешан, помешает мне выговорить для вас условия сдачи и вовлечет вас в несчастье, которое меня ожидает. Я испытал вашу ревность и ваше мужество и верю, что вы останетесь всегда такими же, какими были со мною».

Потом он дал этому офицеру инструкцию, как поступать после его отъезда из крепости. Пулавский приказал, чтобы ченстоховские конфедераты, как только Суворов возьмет Краков, дали знать королю, что они готовы сдаться на капитуляцию и впустить в крепость польские или коронные войска, показывая этим, что конфедераты если и враждовали до сих пор против короля, так не потому, что желали власти для себя собственно, а чтоб не покориться иноземцам.

Только трое из офицеров знали о намерении и дне отъезда Пулавского. Прощаясь с ними, он плакал и поручал им свой гарнизон, которому не мог даже сказать последнего прости! Пулавский взял с собой только адъютанта и двух ординарцев. С ним отправились также и двое слуг, которые никогда его не покидали.

Грустная история!

Известие об отъезде Пулавского произвело тяжелое впечатление на покинутый им гарнизон. Ченстохов остался без своего любимого военачальника, имя которого сделалось славным между конфедератами и дорогим для каждого патриота. Оставленное им письмо и инструкция были прочитаны гарнизону и возбудили в нем новое мужество.

Но приближались последние минуты независимости крепости.

Суворов взял Краков и отрядил новые команды к Ченстохову. Он обещал конфедератам полную амнистию, если они сдадутся. Три раза он посылал в Ченстохов с этим предложением, и три раза ему отвечали, что они готовы отворить ворота крепости коронным войском и покориться королю, но русских не впустят.

И несмотря на этот ответ, Суворов, действовавший будто бы в интересах Станислава-Августа, приказал войскам снова идти на приступ. Но и после этого ужасного приступа крепость не сдавалась. Тогда из Варшавы пришло повеление сдать крепость русским.

Пятнадцатого августа 1772 года конфедераты вышли из Ченстохова.

Через неделю после этого Фридрих писал к Сольмсу в Петербург, что Ченстохов взят и конфедераты бегут во Францию.

Действительно, конфедератам больше ничего не оставалось, как покидать родину и идти искать уголок, где бы можно было спрятать свою голову и свое горе…

Положение их было самое плачевное. Австрия, во владения которой конфедераты до сих пор имели свободный доступ, теперь знала их, как личных врагов, и Фридрих радовался, видя конечную гибель патриотов. Пруссия готовила для них не лучший прием. Турки сами находились в таком положении, что должны были трепетать за целость своих собственных владений и не вполне были уверены, что три союзницы, Австрия, Пруссия и Россия, не выгонят их совершенно из Европы, вместе со скрывавшимися в Турции конфедератами. Одна Франция могла еще приютить бесприютных эмигрантов, но и то только до первого каприза какой-нибудь любовницы короля или его министров. Некоторые из конфедератов, собственно, те, которые не желали расстаться с Польшей, должны были покориться. Они отправили к Станиславу-Августу двух депутатов с изъявлением покорности, но в то же время выразили надежду, что король употребит все усилия, чтобы воспрепятствовать разделу Польши. Сами они еще думали действовать против общих врагов соединенными усилиями нации и короля.

Но было уже поздно, потерянного не воротить злосчастной стране…

Остальные конфедераты, а особенно люди, руководившие патриотическим движением последнего времени, по необходимости покидали родину. Пац, руководивший по преимуществу дипломатическими делами конфедерации и находившийся в Австрии, не мог уже оставаться там после уничтожения остальной партии патриотов и принужден был искать убежища вдали от родины. На его руках находились все бумаги, акты и дипломатическая переписка патриотической партии, и только при посредстве Франции архив был перевезен в Страсбург и принят Виоменилем.

Пулавский также покинул Польшу. Этот человек потерял все, что имел дорогого в жизни: отечество, которое он так любил, для него не существовало; он стал чужим для Польши, которая отреклась от своего любимца или не умела отстоять его впредь перед врагами; он потерял имущество, власть, друзей; он лишился, наконец, в этой несчастной борьбе за независимость Польши самых близких родных: отец его, Иосиф Пулавский, навлек на себя подозрение патриотов, и, как говорит любимый польский историк, w wienzieniu umarl. Весть о погибели отца была тяжелым для Пулавского испытанием (przeniknela Kazimierza bolescia, zapalila do dzialania). Участь меньшего брата, сосланного в Казань и бывшего потом в свите Пугачева, всем известна. Сам он, Казимир, оставив тайно Ченстохов, когда не оставалось никакой надежды помочь родине, долго скитался на границах Польши, удалился потом в Турцию, примкнул к оттоманской армии, в которой не долго оставался: после мира с русскими в Кючук-Кайнарджи он пробрался в Баварию, как бродяга. Там он виделся с таким же несчастным бродягой Огинским, музыкальный плач которого и доселе вызывает слезы у пишущего сие; с Огинским, участь которого была не лучше участи других конфедератов. Наконец, Пулавский является в Северной Америке, где и умирает за независимость чуждой ему народности, умирает в битве при осаде Саванны.

Повторяем: грустная, очень грустная история!