Эффектный, совсем театральный обряд пострижения девицы Растильяк, рассчитанный на доверчивое воображение юных зрительниц и во все ритуальное и легендарное верующих монахинь и послушниц, обряд, обставленный и символами погребения, и надгробными покровами, и пением погребальных гимнов, не мог не произвести на Елену, при ее пылком воображении, глубокого впечатления. Весь вечер и ночь она находилась под влиянием какого-то кошмара. Ей, казалось, слышались похоронные гимны, над ней колыхался погребальный покров, в ушах звучали страшные, грозные мелодии: «Miserere», «Dies irae», «День гнева», за что этот небесный гнев? На кого он обрушился? Чем провинилась пред небом, пред грозным, невидимым Судией жалкая, болезненная Растильяк?.. Тень ее как бы стоит перед Еленой и спрашивает: «За что?.. За что?..» Она в глубоком обмороке… Как мертвую ее несут в ризницу… Куда девался ее венок белых роз?.. Бедная!.. Ее роскошные, обрезанные белокурые косы на блюде, точно голова Иоанна Крестителя… И ее, Еленины волосы, упадут на блюдо…

Нет! Нет! Прочь отсюда! На родину, в Польшу, на милую Украину, к аистам, к соловьям, к горькой кукушке, к тем босоногим маленьким хлопам, которые не поют ни «Miserere», ни «Dies irae», а звонкими детскими голосами выкрикивают:

Зачем «Dies irae»? Кто гневается? На кого? За что?.. Разве она не молилась?.. Разве не молилась и Растильяк?.. Бедная!.. Ее унесли… Нет, нет! Скорее отсюда, на родину, к аистам, в старый замок на Украине…

А милая далекая Польша?.. Дядя-епископ давно ничего не пишет… Только с Остапом прислал письмо… Скорей бы на Арапа и ускакать отсюда…

Вон там, в реке, купаются девочки, бегают по берегу, закрывают уши ладонями, качают направо и налево мокрыми головками и тоненькими голосами выкрикивают:

Эти девочки стараются вылить на свои ладони попавшую в уши воду и гадают по ладоням, будет ли гром, или дождь, или молния…

Тревожную ночь провела Елена и только к утру спокойно уснула, отчего и проспала. Бонна не решилась разбудить ее, боясь, не заболела ли девочка.

К своему «послушанию» в библиотеку Елена явилась поздно.

– Что, мой котенок? – встретила ее веселая Сент-Дельфин, сестра Рошшуар. – Не больны ли вы?.. Ваша бонна говорит, что ночью вы бредили, бормотали «Dies irae».

– Да, я была расстроена пострижением бедной Растильяк… Это так страшно… Неужели и вас так же постригали?

– Да, так же, и венок из белых роз надевали мне на голову и «Miserere» пели.

– И «Miserere» и «Dies irae» пели?

– Пели… Все, все проделали, по монастырскому уставу.

– И вам не было страшно?

– Нет. Я была тогда еще девочкой, четырнадцати лет, и мне казалось, что это театральное представление. А когда в числе обетов от меня потребовали обет «целомудрия», я вытаращила глаза и спрашиваю, что такое «целомудрие», так что некоторые из монахинь рассмеялись.

– Да и вчера, когда дошло до «целомудрия», Растильяк растерялась, и наши воспитанницы чуть не расхохотались.

– Да оно, в сущности, и смешно, мой котенок.

– А мне не было смешно, а ночью так совсем было страшно… Мне слышалось даже, как будто из апартамента мадам д'Орлеан доносились до меня рыдания, вопли и вой.

– Все это вздор, мой котик… Это так кажется: заперли навсегда ее апартамент, ну и думают суеверные монашки, что в запертых, пустых апартаментах поселилась нечистая сила».

История этих апартаментов такова.

Тринадцатого августа 1693 года у регента Филиппа Орлеанского, который был женат на девице де Блуа, родилась дочь Луиза-Аделаида де Шартр, которая приходилась внучкой Людовику XIV и госпоже де Монтеспан. Когда девочке исполнилось всего восемнадцать лет, ее сделали настоятельницей такого знаменитого аббатства, как о-Буа. Какое безобразие! Девчонке в восемнадцать лет и такое высокое и ответственное положение!

И что же из этого вышло!

Замечательная красавица, напоминавшая свою бабушку, госпожу Монтеспан, она превратилась в какого-то демона: надменная и высокомерная, с неукротимыми страстями, она тотчас стала ужасом и позором аббатства.

И когда она наконец умерла 20 февраля 1743 года, то о ней составились целые легенды в аббатстве, которые и наводили настоящий ужас на воспитанниц монастыря.

Об этом наша Елена пишет в своих «мемуарах».

«Уверяли, – говорит она, – что слышали завывания, стоны, удары плети и звуки влекомых по полу цепей, которые неслись из запертых апартаментов Орлеанской, и говорили, что это возвращалась туда ее душа для очищения грехов, которые она совершила при жизни.

Надо полагать, что это она сама бичевала, а может статься, и черти ее мучили.

Так, по крайней мере, думали в аббатстве. Оттого и боялись ходить в апартаменты страшной, нераскаянной грешницы.

Эти апартаменты, – говорит далее наша героиня, – так были страшны, что никогда не входили туда иначе, как в большой компании, и сестра Гюон, войдя туда однажды одна, чтоб подмести там, видела следы крови в спальной Орлеан[364], а когда тотчас позвали туда других, то уже ничего не видели».

Понятно, видела только сестра Гюон, подобно той нашей страннице, которая «своими глазами видела лешего», а когда ее спросили, какой он из себя, отвечала: «Одна ноздря, а спины нету…» Так и сестра Гюон.

И наша умница, маленькая героиня полька, верила этому, потому что таков был век и так она была воспитана.

«Когда нужно убрать в этих апартаментах, – продолжает Елена, – что делалось два раза в год, так как никто их не занимал, то входило туда разом пять или шесть послушниц, чтоб подмести и стереть пыль, потому что одной там оставаться было опасно (какой ужас, подумаешь!..) Апартаменты эти открывались только, чтоб показать иностранцам по причине красоты живописи на плафонах и роскошных ковров из шпалерной фабрики, покрывающих стены и изображающих историю Эсфири и Юдифи. Говорят, что эти ковры – лучшие из гобеленов».

Далее Елена приводит некоторые ужасные подробности из жизни чудовища, настоятельницы аббатства о-Буа.

«Рассказывали, что это чудовище жестокости приказывало многих монахинь засекать плетьми до смерти. Других она запирала и в продолжение всей ночи заставляла их петь церковную службу. Когда регент, ее отец, посещал ее в ее апартаментах, то всю ночь она проводила в смехе, в разных забавах и проделывала сотни дурачеств в присутствии молодых монахинь. А говорила, что провела ночь в молитвах с этими монашенками, чтобы очиститься от грехов, которые она совершила. Говорят, что она раздевалась вся догола и велела приходить к ней монахинь, чтоб удивлять их своим телом, ибо она была самая красивая особа своего времени. Ванны она принимала из молока и на другой день распределяла это молоко между монахинями, в их трапезной, и приказывала в силу святого «послушания» пить то молоко.

Наконец, эти беспутства дошли до такой степени, что монахини принесли на нее жалобу, и им отвечали, что переведут ее в аббатство де Шелль.

В это аббатство она переведена была, когда ей исполнилось двадцать один год.

Регент сам явился к ней, чтобы объявить ей приказ короля и сказал, что „она так жестоко угостила своих несчастных монахинь, что их вопли достигли подножия трона, что хотя он и питает к ней некоторую нежность, он, однако, вынужден переменить ей аббатство, потому что публика будет возмущена, если он не окажет правосудия монахиням”. Тогда мадам Орлеан пришла в отчаяние, плакала, клялась отцу, умоляя оставить ее в аббатстве о-Буа и обещая, что впредь ее управление будет столь мягкое, коль доселе было жестокое и деспотическое. Но регент остался непоколебимым и сказал, что она должна приготовиться оправляться в Шелль через несколько дней. Когда она увидела, что не может разжалобить отца, то собрала монастырский собор, упала на колени и умоляла монахинь подать правительству просьбу, чтобы ее оставили тут, и что они не будут больше жаловаться на ее поведение.

Должность настоятельницы (приорства) исполняла тогда в аббатстве госпожа де Ноайль, – повествует Елена. – Она приблизилась к мадам Орлеан и обратилась к ней с такими достойными словами, которые повторяли мне сотни раз:

– Мы подвергались без ропота, мадам, тем жестоким наказаниям, которые вы налагали на нас; слепо покорные вашей воле, мы видели в наших страданиях тяготевший над нами перст Божий. Почтение, которое мы вам оказывали, и уважение к крови, которая течет в вас, вынуждали нас думать, что было бы величайшим несчастием для нас кончить наши дни не под вашим управлением. Это было бы все равно что роптать на Бога за ниспосылаемые нам испытания, требовать полного безветрия, когда Господь посылает бурю. И потому мы желаем, чтобы вы нашли счастье там, где вам определено теперь жить, и это, мадам, составляет предмет наших молитв и наших обетов.

Мадам Орлеан, – продолжает уже Елена, – поняв из этой речи и из поведения монахинь, что ей не на что надеяться, вскочила, как бешеная, и убежала в свои апартаменты.

Через несколько дней, господин де ла Турдоннэ, секретарь регента, и герцогиня де Виллькье пришли сказать ей, что экипажи для нее готовы и что она должна отправиться в аббатство Шелль, но она положительно сказала, что не поедет. Тщетно герцогиня старалась убедить ее, но цели не достигла. Возвратились к регенту, и тот сказал: „Там, где мягкость не производит действия, надо употребить силу”.

И вместе с Турдоннэ и герцогиней Виллькье он послал господина де Лионн, своего капитана гвардии с двумя офицерами. И сказали госпоже д'Орлеан, что все они (tout ce monde) получили приказ усадить ее в карету. Когда она увидела это, то разделась догола, бросилась на свою постель, велела войти к ней капитану де Лионн и спросила его, неужели он будет настолько нагл, что наложит дерзкую руку на тело „дочери от крови Франции…”

Какое возмутительное нахальство! „Дочь от крови Франции” (une fille du sang de France!)… Да последняя французская прачка и судомойка также имела полное право сказать, что она „дочь от крови Франции…” Да еще лежит голая, думая соблазнить храброго капитана.

Господин де Лионн, смущенный, воротился к регенту, который тогда послал к своей дочери принцессу де Конти, чтоб ее урезонить, и приказал, что если принцесса не успеет в этом, то мадам Орлеан завернут в матрац и унесут. Принцесса Конти явилась к ней и только при помощи слез и молений убедила ее отправиться. Ее увезли в Шелль, в четырех милях от Парижа. Ей оставили звание аббатисы, но без всякого авторитета. Когда же, после некоторого времени, аббатство де Сент-Антуан в Париже осталось вакантным, она просила себе это аббатство. Просьбу ее уважили, но только с тою оговоркой, что звание ее будет лишь номинальным. Наконец, через несколько лет она умерла, прося похоронить ее в аббатстве о-Буа, что и было исполнено. Ее погребли на клиросе под мавзолеем из белого мрамора».

Так записано в «мемуарах» нашей героини. Но ее почтенный историограф Люсьен Перей говорит, что рассказ Елены не согласуется со свидетельством матери регента и бабушки скандальной настоятельницы аббатства о-Буа. Последняя очень любила свою внучку и не рисует ее такими мрачными красками, как Елена. Она совершенно умалчивает о пребывании своей внучки в аббатстве о-Буа и говорит лишь о назначении ее в монастырь Шелль. «Совершенная точность рассказа Елены, – говорит Люсьен Перей, – который мы могли проверить, дает ему большой перевес».

«Был в аббатстве о-Буа, в общественной зале, – говорит Елена, – прекрасный портрет мадам Орлеан над камином. Портрет ее был стоячий, у ног ее видны были скипетры и короны, которые она попирала. В одной руке она держала распятие, а другой возлагала на жертвенник терновый венок. Что было особенное в этом портрете, это то, что она была одета монахиней, и ноги ее были босые».

По свидетельству Люсьена Перея, настоятельница Орлеан была янсенистка. Ее отец, регент, покровительствовал учению янсенистов на зло двору, который принадлежал к противной секте. Он, по всей вероятности, и дочери внушил идеи янсенизма, и под влиянием его приверженцев аббатство о-Буа ревностно придерживалось янсенизма. Монахини того аббатства так открыто исповедовали свое верование, что монастырь их считался отрешенным в течение последних лет управления им госпожою Ришелье. А теперь, по вине регента, попали в милость и монахини аббатства, и парижский архиепископ Кристоф де Бомон, открытый враг янсенистов, согласился в 1777 году дать конфирмацию юным воспитанницам аббатства о-Буа.

Наша героиня обстоятельно рассказывает об этом событии, и не без ядовитого юмора.

«Готовили меня тогда, – говорит она, – к конфирмации, ибо я должна была быть конфирмованной на Духов день. Так как матушка Катр-Тан была ярая янсенистка, то я, чтобы сделать ей любезность, надумала сказать ей, что я боюсь, как бы архиепископ вместо того, чтоб конфирмовать меня Духом Святым, не конфирмовал нечистым духом. Матушка Катр-Тан вместо того, чтоб побранить меня, чрезвычайно смеялась этой шутке. И когда я всем это разболтала, то через матушку Сент-Амбруаз дошло это и до госпожи де Рошшуар, которая призвала меня к себе и чрезвычайно намылила мне голову. Она решила, что я совсем не буду конфирмована, разве только через год.

Для конфирмации я приняла имя Александриен-Эмманюэль. Наступил День Святого Духа, и архиепископ, после совершения службы и конфирмации воспитанниц, вступил в аббатство. Настоятельница с посохом и всем обществом встретила его в дверях, и он обошел весь дом даже до классов. В аббатстве такой обычай, что монахини одна после другой подходят целовать его перстень, но много было и таких, которые от этого уклонялись, и я даже видела, что многие, воодушевленные партийным духом, становились позади его и показывали ему язык. Он был и в прекрасной монастырской библиотеке, которая помещается в трех комнатах и содержит тридцать тысяч томов. Есть в ней и редкие рукописи. Говорят, что у монахинь имеются книги Янсения, оригинального издания, но они хранятся не в библиотеке и, по-видимому, их тщательно скрывают. Войдя в библиотеку, архиепископ сел. Госпожа Сент-Дельфин, как первая библиотекарша, приветствовала его. Ему показали лучшие книги на веленевой бумаге и в миниатюрах. Заметив шкафы со спущенными занавесями, он спросил, что это значит, и ему сказали, что там были романы и книги по литературе. Он захотел их видеть. Открыли шкафы, и он удивлялся красоте изданий, между прочим, обратил внимание на „Le Roman de la Rose” и на „Saint Graal”, с великолепными миниатюрами. Он спросил, как такого сорта книги попали в библиотеку аббатства, потому что, вероятно, их не покупали. Тогда Сент-Дельфин отвечала, что прежде многие лица, умирая, завещали их библиотеке монастыря, – что мадам Орлеан со своей стороны также подарила свою, которая очень богата книгами этого сорта. Проходя одной стороной, где были сочинения Николь, Арно, Паскаля и других отцов Порт-Рояля, архиепископ сказал: „Вот кто ловко кружит головы и кто еще будет кружить ловко”. Проходя по той стороне, где находятся Отцы Церкви, он заметил много пустых полок и спросил о причине этого. Сент-Дельфин отвечала, что многие из этих книг находились у монахинь. Он удивился, что женщинам больше нравится читать книги по схоластике, писанные по-латыни, и сказал:

– Меня не удивляет, когда мои викарии говорят, что они любят лучше иметь дело с учеными Сорбонны, чем с монахинями аббатства о-Буа. Где обыкновенно, – смеясь, спросил он, – стоит у вас Янсений и мечтания Пер-Кенель?

– Этих книг нет в каталоге, который находится у меня на хранении, – отвечала Сент-Дельфин.

Однако эти уклончивые ответы не помогли.

Дня через два архиепископ прислал в монастырь викариев, которые велели снести в библиотеку все книги теологического содержания, заперли в шкафы и наложили печать архиепископа с запретом монахиням ее трогать.

Вот что наделали Янсений и мечтатель Пер-Кенель.

Монахини возмутились. Они объявили, что не признают внутри монастыря другого авторитета, кроме аббата Сито или Клэрво, их прямых начальников.

И монахини победили. Боясь, что дело дойдет до парламента, архиепископ послал в аббатство снять печать со шкафов библиотеки. Аббат Клэрво в благодарность монахиням за то, что они отстаивали его авторитет перед зазнавшимся архиепископом, прислал в монастырь „неизмеримое” (immense) количество, – как выражается Елена, – бургонского вина и, вероятно, высокой марки».

Приближались именины самой популярной в аббатстве и особенно между юными воспитанницами особы – госпожи Рошшуар, и девочки задумали особенно почтить ее.

«В это время, – говорит наша героиня, – мы решили дать спектакль в честь госпожи де Рошшуар, по случаю ее ангела, который приходился на пятнадцатое августа. Имя ее было Мария. Мы должны были употребить на это столько старания, как никогда, чтобы этот праздник имел успех.

Мы давали „Эсфирь”. Я играла эту роль, Шуазель – Мардохея, Шатильон – Ассуэра и девица Шовиньи – Амана».

Наша героиня, как женщина, не может не упомянуть о нарядах.

«Нам нарисовали костюмы, – говорит она, – по образцу костюмов «Французской Комедии». У меня было белое платье с серебром, юбка была украшена алмазными аграфами сверху донизу, и обошлось это более чем в сто тысяч ефимков, которыми снабдили меня госпожи Мортмар, Грамон и герцогиня Шуазель. Одевала меня виконтесса де Лаваль. На мне были бледно-голубое бархатное манто и золотая корона. На всех воспитанницах хора были белые кисейные платья и вуали. Перед спектаклем я вышла в простом монастырском одеянии и произнесла такие слова:

Это была тонкая похвала аббатству, где девицы воспитывались в мире и спокойствии и где невинность была их вечным спутником в этом верном убежище.

Затем Елена продекламировала стихотворную смесь из пролога Эсфири и других стихов Расина, приноровленную к этому случаю де ла Гарпом и посвященную госпоже Рошшуар.

«Я, – говорит Елена, – плакала, оканчивая это (toutrespire ici Dieu, la paix, la verite – „все дышит здесь Богом, миром, истиной”), Рошшуар плакала тоже. Пели хор и танцевали балет, пока я одевалась. После спектакля Рошшуар, как только увидела меня, протянула ко мне руки, я бросилась к ней, и она меня много ласкала. Она нисколько не скрывала, что предпочитает меня всем.

Я была тогда, – продолжает она, – так счастлива, что желала, чтобы это время протянулось навсегда.

Но ее скоро поместили в аптеку.

Меня поместили, наконец, в аптеку, – пишет она, – предмет моих желаний. Мне жилось там очень приятно. Я там была вместе с Шуазель и обеими Конфлян, с Монсож, Дама, все милые и любезные.

В числе монахинь Сент-Ком была редкой любезности, госпожа Сент-Лоран, одна из Коссэ, была остроумна и ветрена. Госпожа Сент-Маргерит, которой было шестнадцать лет, только и думала о забавах. Госпожа Сент-Вероник была стара и смешна. Госпожа де Сент-Ком обучала нас ботанике, учила распознавать растения и их свойства. Вечером мы шли к Рошшуар, я желала бы так провести всю жизнь.

Я сказала, что нас было шесть в аптеке. А вот наши портреты, довольно похожие на оригиналы:

Герцогиня Шуазель пятнадцати лет, замужняя, милая, любезная, веселая, остроумная, но насмешница, вспыльчивая и наглая.

Елена Масальская (это я), четырнадцати лет, милая, острая, грациозная, с красивым станом, упрямая, как вол папы, и неспособная сдерживать первого движения.

Девица Дама – милая, полная грации, шестнадцати лет.

Девица Монсож – прекраснейшие глаза в мире, но черная, ладная, пятнадцати лет.

Девица Конфлян – довольно милая, очень умная, с жалом, пятнадцати лет».

Почтенный Люсьен Перей добавляет в примечании к словам Елены, что девица де Конфлян, впоследствии маркиза де Куаньи, одна из наиболее остроумных женщин при дворе Людовика XVI, и недаром Елена Масальская говорит, рисуя портрет – не кистью, а словами – своей школьной подруги и товарки по аптеке, поясняет, что та была с жалом.

Выше наша героиня сказала, что их было шесть подруг, исполнявших «послушание» в аптеке. Шестою и была сестра той, у которой имелось «жало», ядовитый язычок, и которая услаждала этим язычком двор Людовика XVI и его самого, пока гильотина не положила конец этим услаждениям. Эта шестая была – девица де Водрейль, сестра предыдущей, желавшая подражать сестре, но не обладавшая ее остроумием.

Но тут готовилось нечто неожиданное и непредвиденное, особенно после таких блестящих именин госпожи Рошшуар, которые справлялись 15 августа 1777 года.

«Однажды утром, – пишет наша четырнадцатилетняя героиня, – Рошшуар сказала мне:

– Елена, приходите ко мне в шесть часов, я имею поговорить с вами.

По ее приказу я пришла к ней, но она сказала мне:

– Милый друг, я очень расстроена, я не могу говорить с вами, моя голова горит, и я чувствую лихорадочное состояние… поэтому уходите, я хочу лечь.

Я воротилась в аптеку, – говорит Елена. – Когда я там сказала, что нашла Рошшуар больною, чего с нею прежде никогда не случалось, госпожа де Феррьер и госпожа де Коссэ, вторая и третья аптекарши, тотчас же поспешили к ней. Госпожа де Феррьер воротилась к нам и сказала, что она нашла Рошшуар в сильной лихорадке. Мы пришли в ужас. Войдя в столовую, мы принесли эту новость в класс, и смущение охватило всех. После ужина сестра Леонард, которая служила госпоже Рошшуар, пришла и тоже сказала, что почему-то Рошшуар не звала ее. Все пошли спать опечаленные. На другой день, когда мы сошли в классы, нам сказали, что лихорадка усилилась вдвое, и Рошшуар должны отнести в больницу. Мы ударились в слезы. Госпожа Шуазель, девицы Конфлян, я и некоторые другие, мы впали в страшную горесть. После полудня прибыла герцогиня Мортмар и привела докторов Бувар и Лорри. В тот же вечер Рошшуар впала в беспамятство и бред, который не покидал ее до самой смерти.

Такая молодая! Каких-нибудь тридцать с небольшим лет и вдруг! С чего?.. Как? Так внезапно… Непостижимо… Расстроилась, рассердилась, огорчилась, чем? „Je suis bien fachee” – чем, как?

Между тем, – говорит Елена, – учителей отпустили, мы не играли ни в какие игры, полное отчаяние! Каждый час одна из воспитанниц ходила в больницу наведаться, что там. Настоятельница все дни сама ходила взглянуть на нее. Пришли герцог Мортмар и его брат. Герцогиня Мортмар проводила дни и ночи у ее ложа. Девица Мортмар казалась печальною, но менее огорченною, менее убитою, чем мы. Вероятно, ее тетка никогда сильно не любила ее. Наконец, после одиннадцати дней горячки врачи объявили, что ей уже не встать, и что следует ее приобщить Святых Тайн в первый момент, что она придет в себя.

На другой день, двенадцатый день болезни, к утру, она, казалось, пришла в сознание. Ее спросили с осторожностью, не желает ли она причаститься. Она сделала утвердительный знак. Ее причастили, и хотя при подобных церемониях воспитанницы обыкновенно находились в коридорах больницы, но так как опасались, что наши вопли могут быть услышаны в комнате больной, и что иные из нас могут стараться ее видеть, то нас на это время и провели на хоры.

Ночью наступила агония, и в аббатстве совсем не звонили в колокол, как всегда обыкновенно звонили в такие минуты, и это отчасти для того, чтобы не разбудить воспитанниц, чтоб не тревожить Сент-Дельфин (сестру умирающей), которая находилась в состоянии оцепенения с того момента, как она увидела, что болезнь ее сестры ожидает смертельный исход; она не отходила ни на шаг от ее постели. Но после того, как больную причастили, герцогиня Морт-мар (мать Рошшуар и ее сестры Сент-Дельфин) тихонько переговорила с начальницей и сказала Сент-Дельфин, что умоляет ее не проводить ночи в больнице. Настоятельница подтвердила, что она требует этого от Сент-Дельфин, и сказала, что сама не оставит больной. Тогда Сент-Дельфин отвели в аптеку, где мы все, которые там отбывали свое «послушание», всю ночь проводили в слезах.

Скоро настоятельницу известили, как она о том приказывала, что Рошшуар впала в агонию. Дом Темин, ее духовник, не покидал ее ни на минуту. Герцогиня Мортмар (мать умирающей) находилась в приемной аббатства, потому что совсем не хотела уходить из монастыря. Когда настоятельницу известили, что у больной началась агония, тогда герцогиня хотела было идти туда, но настоятельница умоляла ее не ходить, и тогда она послала сказать герцогу Мортмару (брату умиравшей), чтоб он пришел тотчас же. Тот пришел и, узнав обстоятельства дела, велел просить у архиепископа позволения, чтобы Сент-Дельфин покинула монастырь, если умрет ее сестра. Около восьми часов утра Рошшуар, не произносившая ни одного слова после причащения ее, спросила о сестре. Ей сказали, что ее нет тут, но сейчас отыщут.

Наступили последние страшные минуты.

– Поднимите мое изголовье, – сказала умирающая.

Госпожа де Веррю и госпожа де Доманжевиль, первая и вторая смотрительницы, приподняли изголовье, и тогда умирающая схватила руку де Веррю и произнесла:

– Ах! Какая мука! Я умираю!

И испустила дух, – заключает Елена.

Печальная весть дошла до классов воспитанниц умершей.

Все сошли вниз, но госпожа де Ройэ сказала, что Рошшуар не умерла, ей хотелось оставить нам хоть какую-нибудь надежду… Но когда Рошшуар скончалась, настоятельница вышла из больницы, чтоб известить о том герцогиню и ее сына… С герцогиней сделалось дурно… Когда она пришла в себя, ей сказали, что не предстоит ничего другого, как только посадить Сент-Дельфин в карету и увезти из аббатства (опасались за жизнь и последней). Бросились искать карету. Когда карета, запряженная шестью лошадьми, прибыла, герцогиня Мортмар находилась в аптеке, где была и Сент-Дельфин, которая еще не знала о смерти сестры. Герцогиня ничего ей не сказала и только сообщила о дозволении архиепископа оставить монастырь на три месяца. Сент-Дельфин тотчас же поняла все, что хотели этим сказать, и с нею сделался страшный нервный припадок. Наконец, пришлось поместить ее в карету. Несчастную препроводили в деревню в Эверли, там пробыла она месяц, а потом два месяца прожила в Параклэ у другой своей сестры и потом воротилась в аббатство о-Буа.

Что же касается до классов воспитанниц, то настоятельница послала госпожу де Вилльер сказать госпоже де Ройэ, чтоб она сообщила нам печальное известие, в котором еще сомневались. Она пришла – каждая из нас находилась на своем месте в классе – и сказала:

– Mesdemoiselles! Богу угодно было призвать к себе госпожу де Рошшуар. Принесите Господу жертву вашей праведной горестью и молите его об успокоении ее души.

Тогда мы попросили провести нас на хоры, где мы и пели панихиду о скончавшейся.

Что касается лично нас, столь сердечно привязавшихся к Рошшуар, – говорит Елена, – то мы выпросили позволение не являться в класс ни в этот день, ни в следующий, когда она должна быть погребена.

Класс не присутствовал на выносе и все время проводил в молитве. Ее должны были похоронить в монастыре, как и всех монахинь, но семейные ее просили, чтобы ее похоронили в одной из капелл хора, что и было исполнено. Черный мрамор покрывает ее гробницу. Каждая воспитанница заказала по ней две мессы. Ей сделали великолепный вынос на средства ее семьи.

Возник вопрос, – продолжает Елена, – об избрании другой главной начальницы, но никто не желал возлагать на себя этого бремени: боялись сравнений, которые будут делать воспитанницы. Некоторые воспитанницы желали госпожу де Ройэ, но она решительно не желала этой должности. Мы хотели Сент-Дельфин, но она не была уверена, что будет пригодна для этой обязанности, она была слишком ленива.

Наконец, в один день, в который определено было собраться капитулу для решения, кого избрать на эту должность, в три часа явилась к нам послушница сообщить, что матушки просят нас, чтобы мы молились Святому Духу о ниспослании света на избрание главной наставницы. Мы тотчас все пали на колени и после краткого молчания запели „Veni Cretor”.

В шесть часов настоятельница пришла в класс. Нам велели сесть на свои места, и она сказала:

– Mesdemoiselles! Я пришла к вам засвидетельствовать мои сожаления о потере, которую мы понесли, и в то же время сказать вам, что выбор пал на госпожу де Войер, вторую наставницу послушниц, на место госпожи де Рошшуар.

Мы ничего не отвечали, мы только ей поклонились, и она ушла».