В то время, когда посланец Димитрия, Таврило Пушкин, читал народу привезённую им грамоту и когда народ на этой грамоте положил уже свою страшную резолюцию — «разнести Годуновых», юный царь, Федя Годунов, ещё не развенчанный, был один в своих покоях, и, несмотря на горе последних дней, на грозивший ему страшный призрак под веяние золотых грёз своей молодости вспоминал, как недавно, на духов день, во время его царского выхода Ирина Телятевская вместе с прочими целовала его царскую руку, и целовала жарче, чем все думные бояре, окольничие, стольники, дьяки и весь царский чин, и как ему тогда стыдно стало, и как ему самому хотелось расцеловать её, — да нельзя — он царь и великий князь всея Русии. Зловещий говор толпы не достигал его покоев.

Вдруг кто-то входит. Господи! Сама Ириша! Молодая кровь так и прилила вся к сердцу — дух захватило. Девушка бросается на колени и хватает руки Фёдора, хватает судорожно, безмолвно.

— Оринушка! Светик мой! — обхватывая белокурую головку, нагибается к ней юноша царь. — Что с тобой?

— Царь-государь! Солнышко незакатное! — безумно лепечет девушка.

Он приподнимает её к себе, снова обхватывает её голову, и губы их сливаются...

— Федя!.. Царь... Соколик... Ох! Солнышко моё... Уйди... Схоронись... Бог ты мой...

— Свет очей моих! Ориша!

— Ох, беги... Беги! Убьют тебя!.. Там на Красной площади... Мне сенная девушка сказывала... На тебя, царя моего, идут... Ох, смерть моя, хоронись... Царь... Федя мой...

Фёдор сам начал различать словно далёкие раскаты грома. Он опомнился. Крепко обняв девушку, которая его крестила и целовала в глаза, он вышел. Он направился в Грановитую палату: он всё ещё не думал, что дело так далеко зашло.

Вскоре он увидал, что народная волна направляется прямо ко дворцу. Надо принять меры, а никого нет — все бояре исчезли. Приходится самому разделываться — ведаться с народом. Он помнит, что он царь, — надо царём, в царском величии предстать пред народом. Он облачается в царственное одеяние... Венец... Порфира... Скифетро... А народ уже теснится к воротам — стрелецкая стража не выдерживает натиска и отступает. Волна вливается во двор, подступает к Красному крыльцу, заливает ступени, клокочет уже близко, в переходах — и наконец, врывается в Грановитую палату.

Молодой царь, бледный как полотно, в полном облачении, словно златокованая икона, сидит на престоле. Молодое личико в массивном, блистающем камнями венце кажется совсем детским.

По обеим сторонам престола, с иконами в руках, стоят — мать царя и сестра Ксения: об эту святыню должна разбиться народная ярость.

Нет, не разбилась! Бедные дети!

— А, Федька, воровской сын, отдай царское скифетро! — раздались голоса.

— Долой с чужого места!

И толпа с угрожающими жестами подступила к престолу. С визгом, как укушенная собака, мать-царица, с иконой впереди себя, ринулась на толпу, силясь заслонить собой сына. Несколько здоровых рук, словно клещами, сжали её слабые женские руки, и икона с грохотом упала на пол.

— Ой, братцы! Образ — подыми бережно.

— Долой с чужого места!

— Скифетро отдай!

Бледного юношу царя сволокли с престола. Ксения, стоя в стороне с образом, плакала, дрожа всем телом. Её никто не тронул.

Мать-царица, освободившись от живых клещей и видя, что сына её ведут, снова бросилась на толпу, и снова была оттолкнута. В ослеплении ужаса она срывает с шеи драгоценное жемчужное ожерелье и отчаянно вопит:

— Возьмите это! Ох, берите всё, только не убивайте его! Батюшки! Светы мои!

— Не бойся, не убьём — рук не станем марать, — огрызнулся кто-то в толпе.

— Не душегубь, робята! — раздаётся ещё чей-то голос.

— Сказано — не будем.

И царя, и царицу-мать, и Ксению вывели из Грановитой палаты. Офеня с трудом протискался до Ксении и всё шептал тем, которые вели её:

— Полегше, робятушки, Бога для! Не трожьте её, не зашибите дитю неповинную... Полегше, голубчики, помягче, Христа ради!

Толпа рассеялась по дворцу. В одной комнате наткнулись на двух прежних посланцев Димитрия: на них были следы пыток и истязаний, тело их было иссечено, изожжено. От этого зрелища народ окончательно озверел, но всё-таки не пролил ни одной капли крови.

— А! Вот они что делают — Годуновы-то! Людей пекут! Вот какое их царство! И нам бы то же досталось.

— Разноси, робятушки, всё по рукам, ломай дочиста. Всё это нечистое — Годуновы осквернили.

— Валяй, братцы! Не жалей! Новому царю всё новое сделаем.

И началось разрушение... Дворец опустошили, всё, что можно было изломать, уничтожить, разбить, разнести — изломали, уничтожили, разбили, разнесли...