Офеня в палатке воеводы большого полка. Палатка напоминает собой обширную киргизскую кибитку или вежу и убрана очень богато — увешана коврами, шитыми убрусами, блестящим оружием и другими походными принадлежностями. Посредине палатки — раздвижной стол на складных ножках с разбросанными на нём свитками, столбцами и отдельными листами бумаги. В серебряной высокой вазе, в форме удлинённой дароносицы, мокнут десятки гусиных, лебединых и орлиных перьев. Массивная бронзовая итальянской работы чернильница изображает свернувшуюся на камне змею с открытой пастью. В пасти этой находятся чернила для подписания памятей, отписок, приказов, наказов, наград и смертных приговоров.

За столом на складных сиденьях сидят главные военачальники царских ратей: молодой Басманов, прославившийся защитой Новгород-Северска от Димитрия неведомого, князь Михайло Катырев-Ростовской, воевода в большом полку, князь Голицын, Василий Васильевич, и князь Михайло Фёдорович Кашин — в правой руке, боярин князь Андрей Андреевич Телятевский да князь Михайло Самсоньевич Туренин — в передовом полку, Замятия Иванович Сабуров да князь Лука Осипович Щербатов — в левой руке, тут же и князь Фёдор Иванович Мстиславский, и окольничий Иван Иванович Годунов, да начальные воеводы рязанского ополчения молодые братья Ляпуновы, Прокопий да Захарий.

Татарский облик Басманова с круглой головой и узкими хитрыми глазами под бархатными бровями, и открытые лица обоих Ляпуновых особенно выделяются из сонма воевод. Басманов смотрит очень молодым человеком, но только энергическое и серьёзное выражение лица как-то съедает его молодость.

Лицо князя Телятевского, толстое, красное, несмотря на свою некрасивость, заставляет вспомнить хорошенькое личико его дочки Оринушки, любимой подружки царевны Ксении, а глаза князя Катырева-Ростовского, заплывшие и потускневшие, никак не могут напомнить его бойкенькой, большеглазой «дурашки-дочушки», княжны Наташеньки, тоже любимицы царевны Ксении.

Офеня стоит перед столом и спокойно встряхивает своими русыми с проседью волосами, поминутно падающими на лоб. Всех этих князей-боярушек, окольничих-воеводушек он знавал и видывал — не впервое: у всех у них во палатушках бывал, иконушки княгинюшкам их да боярыням на золоту казну менивал, Не робкого десятку Ипатушка суздалец-иконник.

— Так ты стоишь на том, что он — не Гришка Отрепьев? — говорит Басманов.

— Отчего не стоять? Стою и стоять буду, как на вот этой на матушке на сырой земле, покуль в неё, матушку, не зароют, жёлтым песком глазыньки не прикроют.

— Он же и благоверного князя Александра Невского «дедушкой» назвал?

— Он же, батюшка боярин.

— Да, промахнулись, промахнулись святой патриарх Иев с покойничком царём — не на ту птицу кречета выпустили: не поймать теперево этого кречета-грамоту — по всей матушке Руси летает.

— А что ж он в Путивле делает? — вновь спрашивает он, немного помолчав и шепнув что-то на ухо князю Катыреву-Ростовскому.

— Царское дело делает: ратных людей обряжает, суды судит, с боярами да панами обедает, с попами разговоры говорит да изменников казнит — всё царское дело делает.

— Почто ж ты в Кромы попал?

— А к атаману Кореле, бояринушка.

— Чего ради?

— По знаемости по прежней: я у него на Дону гащивал, иконы то ж ему менивал, стряпке его — Дуней зовут. И в Кромах менял, да на стяг большой, на плате, Ягорья-Победоносца им написал: с этим стягом, сказывает Корело, и в Москву войду.

Воеводы переглянулись.

— А сказывай, что ты видел в Кромах, да говори без утайки, как на духу, — снова обращается к нему татарский облик Басманова.

— Что мне таить-то, князи-бояра? Мне и Корела-атаман, как отпущал из Кром, сказал: «Болтай, — гыт, — Ипатушка, сколько хоть, — всё из-под ногтя да со-под оплеки выглядывай, коли пытать с расспросу в московском войске станут: я-де не боюсь Москвы. Достань-ко, — гыт, — суслика али тарантула в его норе — так и меня-де с моими казаками не достать в норе толстобрюхим москалям».

Басманов лукаво улыбнулся и переглянулся с Ляпуновыми.

— Прав, вор-разбойник, — пояснил он. — Всю зиму вожжалось с ним войско царское, а и рать наша не махонькая, два сорока тысяч, поди, будет, а вот не достали ево, аспида, в норе тарантуловой.

Князь Катырев-Ростовский поморщился. Другие воеводы как-то досадливо крякнули.

— А поди сам попробуй, возьми его, — отрывисто сказал Катырев-Ростовский Басманову.

— В чём же его сила? — спросил этот последний офеню.

— А и бес его знает — простите, князи-бояра. Вся сила у него, дьявола, в башке. Уж и шельма же всесветная, я вам доложу. Нарыл это он нор сусликовых подо всем валом и подо всем, почитай, полем — город у него, у Ирода, там целый... Как крот под землёй ходит казак-собачий сын (офеня увлекался рассказом). Вы думаете, князи-бояра, трудно ему из-под земли выюркнуть вот в эту самую палатку? Да он, шельмин сын, может, слушает теперь, что я вам докладываю — вот тут под землёй сидит.

И офеня стукнул ногой в землю.

— Водил он однова меня в свои норы-то, со свечой ходили. Уж он кружил-кружил, уж он вился-вился, и вверх-то подымется, и внизу-то спустится, и вправо-то нора, и влево-то нора, и вверх нора, и вниз нора, — ах ты, Владычица, да и только! И спят-то они, собачьи дети, в норах, и тепло-то там у них, разбойников, — мороз, значит, не доходит. И варят там, и жарят — у вас же, князи-бояра, скотину воруют по ночам. И зелено вино у них там, и в зернь-то они, пёсьи сыны, играют, и с бабами по норам, как суслики, короводятся.

— Чево уж! — заметил окольничий Иван Годунов. — Сами мы не однова отсель видывали, как они, поганцы, блудниц-то этих да плясавиц на поругание нам выпускали на вал в чём мать родила, а те срамницы неподобное и неудобьсказуемое царскому воинству показывали.

Басманов только покачал головой. Ляпунов вспыхнул.

— Да, сказывают, и шатость в войске царёвом не однова замечена, — заметил он горячо. — Многие из воинских людей норовят это и здесь. Письма воровские из стана в город на стрелах пущают.

— Пущали, это верно, — отвечал офеня.

— И зелье пищальное передавали казакам же, — добавил Ляпунов.

— И зелье передавали, бояринушка.

В это мгновение в палатке появилось новое лицо. За ним ещё и ещё — все духовные лица. Это был новгородский митрополит Исидор вместе с Басмановым присланный для приведения войска к присяге новому царю — Фёдору Борисовичу Годунову. И на Исидоре, и на его синклите лица не было: волнение, страх, неизвестность — всё это сказывалось в испуганных глазах, в беспокойных движениях.

Воеводы встали со своих мест и поклонились святителю.

— Что случилось, святой отец? — тревожно спросил Басманов.

— Шатаются рати... Шатость велия в войске, креста не целуют, — дрожащим голосом говорил митрополит.

— Где же? Чьи полки, отче?

— Все кричат, все мятутся.

— Что ж говорят они?

— Не хотим-де служить Борисову роду, не целуем-де креста Годуновым. Токмо немцы одни не пошатнулись — хотим-де служить и прямить законному наследнику. И как только капитан их, Розен, поцеловал крест, так и все немцы тако ж поцеловали.

Басманов и прочие воеводы торопливо вышли из палатки. Ляпуновы бросились к своим ополчениям — к рязанцам. Они застали их в волнении. Гул в рядах стоял невообразимый.

— Братцы! Православные! — громко, высокими грудными нотами начал Прокопий, и ряды смолкли, надвинувшись ближе к своему любимому дружиннику. — Братцы! Вспомните своих жён и детей! Не забывайте, православные, и обо всей Русской земле. Беда висит над ней вот уже десять лет. И над вами эта беда, братцы, и над вашими семьями. Что вы ни посеете — это не ваше, что ни сожнёте — в подушное идёт, а вы голодаете. Некому было пожалеть вас — никому не жаль было Русской земли. А всё оттого, что на Руси правда пропала — нашу правду украли. На Москве царь Борис сел неправдой — и с того вся беда пошла, и с той поры Русская земля осиротела. Но Бог не хотел нашей гибели: когда Борис хотел сесть на Москве, он велел извести законного царя — царевича Димитрия. Бог спас царевича. Он идёт добывать Москву — свою отчину и дедину, и нас вместе с ней. Станем же, братцы, за правду, за святую Русь да за истинного царя-батюшку. Хотите ли, братцы, служить и прямить царевичу Димитрию?

— Хотим! Димитрия-царевича хотим! — заколыхались ряды.

Голоса рязанцев увлекли и других. Послышались согласные крики и в других ополчениях, стоявших под Кромами.

— Царевича Димитрия! Ему прямить хотим! — волновались тульские ратники.

— Ломайте крест годуновский, братцы! — гудут каширинцы. — Целуем крест тому, кому Ляпунов да рязанцы целуют.

Гул перешёл к алексинцам. Попятились и все остальные.

Вдруг увидели, что стрельцы ведут какого-то парня, который, по-видимому, был перехвачен недалеко от стана. «Языка ведут! Языка ведут!» — послышались голоса. Пленного повели прямо к Басманову, потому что стрельцы, обыскивая его, нашли за онучами письмо, адресованное в Кромы. Сначала парень показывал, что идёт из соседнего села в Кромы к своим родичам, но потом стал путаться... Басманов видел, что тут что-то кроется, и велел созвать немедленно думу воеводскую в своей палатке. Пришли воеводы, и Басманов только при них вскрыл письмо.

«Мы, — громко читал Басманов, — Димитрий Иванович, царь и великий князь всея Русии, посылаем вам, нашим верным кромчанам, по вашему челобитью, две тысячи польских ратных людей и восемь тысяч российского воинства в подмогу, дабы вам, верным кромчанам, за нас, государя вашего, крепко стояти и нашу царскую честь оберегати, сами ж мы, Димитрий Иванович, царь и великий князь всея Русии, не идём к вам того для, что поджидаем сорок тысяч польских жолнеров с воеводою Жолковским, и как они к нам прибудут, то и мы к вам будем непомедля. Вы же, призвав Бога на помощь, не токмо отгромите воров и изменников нашего царского величества от своего богоспасаемого града Кром, но и вконец их посрамите и в полон поймите. И за то мы, Димитрий Иванович, царь и великий князь всея Русии, будем вас, верных кромчан, жаловати нашим великим царским жалованием, какового у вас и в мысли не бывало».

Глубокое молчание. Воеводы испуганно глядят то друг на друга, то на парня. Парень стоит-переминается, теребя в руках своих полстяной шлык. Одна нога, за онучей которой найдено было предательское письмо, разута, онуча и лапоть заткнуты за пояс.

— Как тебя зовут? — спросил, наконец, опомнившись, Басманов.

— Меня-то? Кузьмой.

— А чьих ты?

— Чьих? Гостиной сотни купца Орефина кабальной холоп.

— А кто дал тебе это письмо?

— На Путивле осударевы бояра: «Отнеси-де в Кромы по крестному целованию тайно». А привезли меня осударевы ратные люди, что идут в Кромы.

— А далеко они?

— В одном перегоне, ваша милость, — коней попасают.

Услыхав это, Басманов тотчас же приказывает окольничему Ивану Годунову гнать с передовым татарским полком в разъезд, на переем...

— Да чтобы языков изловили, а изловив, пришли их ко мне без мотчания, — добавил он, посылая Годунова.

Годунов удалился немедленно. Кузьму также приказано было увести за приставы.

Первым заговорил Ляпунов Прокопий.

— Чего же нам ещё ждать, бояре? — сказал он. — Видимо, Божья помощь не с нами, а с ним: не мы растём в силе, а он растёт, мы же малимся. Чего ж ещё мешкать-то? Али мало крови русской пролито? Али хотим мы, чтоб нам поляки да латинцы дали царя? А к тому идёт.

Бояре молчали. Только из стана доносились бурные крики:

— «Долой татарское отродье! К бесу свиное ухо!» — Димитрия Ивановича! Царевича Димитрия!.. Долой воевод! Сами пойдём...

— Слышите? — пояснил Ляпунов. — Это Божья воля.

— Божья, Божья, — невольно согласился и Басманов. — Видимое дело — сам Бог ему пособляет. Вот сколько мы ни боремся с ним, как ни бьёмся изо всех сил, а всё ничего не поделаем: он сокрушает нашу силу, и все наши начинания разрушает и ни во что ставит... Видимое дело — он истинный Димитрий, наш законный государь. Коли б он был простой человек, вор Гришка Отрепьев, как мы до сямест думали, так Бог бы ему не помогал. Да и Гришка-то у него налицо.

— Гришка в Путивле — его там видели те, кои его прежде знавывали, — пояснил Ляпунов.

— Истинно так, — продолжал Басманов. — Да и как простому человеку на мысль придёт, чтобы на такое великое дело отважиться! Вот же сами видим, что в полках у нас шатость, смятение...

А извне снова доносились крики:

— На осину борисовцев, на осину воевод!..

— Тула ему отдалась!..

— Орёл крест целовал Димитрию!..

— Слышите, бояре? — снова говорил Басманов. — Медведь выходит из берлоги. Русская земля встаёт, город за городом, земля за землёй передаются ему. А тут литовский король помочь ему посылает. Не безумен же король — видит, что истинному царю помогает. И что ж мы поделаем? Придут польские рати, учнут биться с нами, а наши не захотят... Всё Российское царство приложится к Димитрию, и как мы ни бейся, а беды не избудем, — покоримся ему. И тогда мы будем у него последними и останемся в бесчестии, а то и в жестокой опале и казни. Так уж, по-моему, бояре, чем нам неволей и силком идти к нему, лучше теперь, пока время, покоримся ему по доброй воле и будем у него в чести.

Карьерист и практик Басманов, воспитавшийся в гнусной школе батюшки-опричника, понимал «честь» по-боярски. Боярам это понравилось — и они стали колебаться. Один Ляпунов резко заметил:

— Не в том, бояре, честь, чтобы поближе к царю сесть, а в том, чтобы землю Российскую соблюсти и крови напрасно не проливать.

«Идут! Идут!» — послышались голоса в стане. «Полякам бижал! Царевичам посылал! Гайда! Видиму-невидиму!» — кричали татары.

Это воротился Годунов.

— Как? Что?

— Идут польские рати! Мои татары видели! Видимо-невидимо! — запыхавшись и дрожа, бормотал Годунов Иван, вбегая в палатку. Он был не из храбрых...

Прошло несколько дней. Московские рати всё ещё стоят под Кромами. Но что это за необыкновенное движение и в московском стане, и в Кромах, хотя ещё очень рано — около четырёх часов утра? Или назначен приступ, последний штурм, чтобы задушить Корелу и его атаманов-молодцов в тарантуловых норах? Майское солнце, только что выглянув из-за горизонта, золотом брызжет и на московские стяги с иконами и хоругвями, и на белые, почерневшие от времени шатры, на заржавленные бердыши стрельцов, и на казацкие пики, торчащие на кромском валу. Там и Корела в кивере набекрень, и Треня, у которого и ус один, и красный верх шапки обожжены порохом.

В московском стане все воеводы кучатся у разрядного шатра. Басманов, Годунов и князь Телятевский на конях. Телятевский машет пушкарям, которые и двигают с грохотом свои зевластые пушки — иная в два обхвата объёмом. Пушки двигаются к мосту, который перекинули из стана на ту сторону речки, отделяющей Кромы от московских ратей.

Не видать только Прокопа Ляпунова.

Вдруг, словно черти, посыпались с валу казаки и с гиком бегут на мост к московскому обозу. Впереди Корела с шестопёром в руке, словно Геркулес с дубиной, и с пистолетом в другой. У Трени на длинном древке пики развевается лента алая — «лента алая, ярославская», из косы красной девицы.

Застонали Кромы, застонал и обоз московский.

— Алла! Алла! — закричали годуновские татары, предчувствуя что-то недоброе.

— За реку! За реку! — стоном стонут московские рати.

— Боже, сохрани! Боже, пособи Димитрию Иванычу! — вырезываются из стона отдельные возгласы.

— Вяжи их! Вяжи бояр и воевод! — трубит голос Ляпунова, который точно с неба свалился со своими рязанцами.

Рязанцы бросаются на воевод. Басманова тащат с коня и вяжут. Вяжут и Годунова, и Голицына, и Салтыкова.

— Присягай Димитрию! — кричат рязанцы.

Толпы валят к мосту. Тащат к месту и связанных воевод. На мосту уже стоят несколько священников с крестами в руках и принимают от бегущих крестное целование на имя Димитрия. Мост трещит от давки. А Ляпунов неумолкаемо звонит своим здоровым горлом: «За реку, братцы, за реку! За святую Русь умрём!»

— Пустите меня, братцы! — молится Басманов, обливаясь потом. — Я присягаю царевичу Димитрию! У меня его грамота!

Басманова развязывают.

— Вот грамота царя и великого князя Димитрия Ивановича всея Русии! — кричит он, подняв грамоту высоко над головой. — Изменник Борис хотел погубить его в детстве, но Божий промысел спасе его чудом своим. Он идёт теперь добывать свою отчину и дедину. Сам Бог ему помогает, и мы стоим за него до последней капли крови. За нами, братцы! За реку!

— Многая, многая лета! — гудут толпы. — Многая лета нашему Димитрию Ивановичу!

— Любо! Любо! Ради служить и прямить ему, — стонет весь стан.

Всё бросилось на мост. Мост не выдержал московских ратей, затрещал и рухнул в воду. Смятение невообразимое. Река запружена народом, лошадьми. Но и в воде крики не умолкают: «Многая лета! Многая! Прямить ему, прямить!..»

Небольшая кучка осталась в обозе московском — осколки жалкого величия Годуновых. Тут были и немцы с капитаном Розеном во главе отряда.

— Гох, — кричали немцы. — Доннер веттер Гришке-вору! Гох Борисен-киндер, гох!

— Бейте немецких тараканов! — кричит Корела. — Да не саблями бейте, не пулями, а батогами! Бейте, братцы, да приговаривайте: «Вот так вам! Вот так вам, немецкие тараканы! Не ходите биться против русских людей!»

И рязанцы, москвичи да казаки с хохотом кидаются на годуновцев, гоняются за ними, как за телятами, и бьют кого палкой, кого плетью, кого просто кулаком.

— Стойте, братцы, до последнего! — вопят последние годуновцы — князь Телятевский и князь Катырев-Ростовский, силясь прикрыть пушки.

И как им не защищать Годуновых и их пушки? В пылу схватки и перед тем и перед другим носятся малые облики их дочушек любимых — Оринушки и Наташеньки, которые там на Москве, в царском тереме, золотом и жемчугом вышивают большую пелену церковную... Эх бедные дочушки!

— Ох, Оринушка, светик мой! — стонет Телятевский и с тоской бросает свою артиллерию.

— Ох, Наташенька, перепёлочка! — вздыхает Катырев-Ростовский и скачет в Москву вслед за Телятевским.

Остаётся у Годуновых один верный человек — «дядюшка Иванушка», окольничий Иван Годунов, которого так занимал когда-то чертёж Российского государства, нарисованный его племянничком Федюшею, теперь злополучным царём московским — чертёж, над которым нечаянно слились и щека и губы Федюши-царевича со щёчкой и губками аленькими Оринушки Телятевской. Годунов, связанный, лежит в своём шатре, а офеня Ипатушка сидит над ним и сгоняет с несчастного мух. Бедные Годуновы! Бедная Ксения трубокосая!