* * *

Мой полёт на Терру проходил на борту фрегата отряда Кси, но я его не рассмотрел, потому что очнулся в камере гауптвахты корабля. Я ждал допросов, пыток, побоев, но вместо этого меня пристегнули к креслу, и незнакомый оперативник, видимо, псионик, долго трогал мои виски, лоб и качал головой. «Там каша из крови, дряни и самолюбования, хотя кое-что полезное я поймал», — сказал он в конце концов на эсперанто, и я эту фразу отлично понял.

Меня дёргали и крутили, проверяли медисканером, но в конце концов оставили в покое, и это оказалось хуже всего, потому что я оказался наедине с самим собой.

Мне снились трудные сны. Я брёл куда-то по длинной тропе, а справа и слева зияли адские провалы. Крами наводила на меня бластер и стреляла прямо в лицо. Наследник клана Ио-Хата умирал у меня на руках. Терранский капитан умолял отпустить парнишек, а потом все они трое, обледеневшие, с выпученными глазами, плыли в космической пустоте.

Не стану врать — я в своих поступках не раскаивался. Что сделано, то сделано, и сделанного не воротишь, но прошлые события поднялись из памяти, словно взбаламученная псиоником мутная взвесь. Это причиняло почти физический дискомфорт, к которому добавилось двухнедельное одиночество, потому что корабль двигался одному капитану известными путями.

— Поговорите со мной! — орал я на сирмийском в пустом отсеке, но никто не приходил, лишь система наблюдения таращилась на меня фиолетовым глазом.

* * *

Ксанте, всё-таки, пришёл. Наверное, ему передали, что я кричу не переставая.

Он принёс табурет, уселся напротив, но по другую сторону решётки и хмуро уставился на меня.

— И зачем ты поднял этот шум? — спросил он усталым видом. — Ты бы, Эли, лучше спал и силы поберег. На Земле пригодятся, за тобой там большой должок.

— А ты много потратил сил, предавая Сирму в пользу Терры?

— Ты, видимо, хочешь поругаться. Хорошо, объясню. Сирму предаю не я, я её пытаюсь спасти.

— От чего?

— От гибели.

— От какой?

— От вторжения, — Ксанте вздохнул. — Странно, что ты ничего не знаешь, хотя, понимаю, Консеквенса давно не видит дальше носа. Если же тебе интересно — зондирование червоточин показало, что лет через сто, при нашей с тобой жизни, в зону Млечного Пути войдёт чужой флот. Он полностью чужой. Им управляют не люди. Я пытался предупреждать триумвиров, наиболее умных сенаторов — они не слушают. Сирму ожидает катастрофа, и не спрашивай, откуда я всё знаю. Спастись мы можем только в союзе с Террой, но этому мешают наша верхушка во главе с триумвирами. У всех, кому дорога Сирма, сто лет времени в запасе, чтобы поменять порядок вещей. Вот для этого нужна Республика. Теперь ты понял?

— Да, — ответил я, и как тут было не понять. — Да, я всё понял, Ксанте, но и ты меня пойми. Сто лет — большой срок, многие к тому времени умрут, и что ты хочешь, чтобы все эти Ио-Хата, Сой-Карны, Ро-Стеннеры и Ал-Воны перестали жрать друг друга? Да им плевать на всё, они тебя не услышат. А твои республиканцы… ну я их видел вблизи. Может, они что-то и переменят, но пока что они били меня точно так же, как бьёт противников Консеквенса. Сирмиец остаётся сирмийцем. Такова наша природа.

Ксанте эти слова не понравились, и он нахмурился сильнее.

— Ладно, Эли, оставим бессмысленный спор. Ты узнал, что хотел, и я ухожу.

— Погоди. Скажи хотя бы, что со мной сделают?

— Пыток точно не будет. Будет суд на Терре.

— Где моя жена и мой сын?

— Они сейчас на борту и тоже летят на Терру. Крамия не хочет тебя видеть.

— Ну а ты что делать будешь? Тоже хочешь на Терру?

— Нет. Я нужен своим людям. Скоро переберусь на «Фениксо» и вернусь обратно на Сирму, так что давай прощаться, возможно, не увидимся никогда.

Я понял, о чём он говорит — вовсе не о моей казни, а о риске его собственной смерти, и эта решимость Ке-Орна обдала меня холодом.

* * *

С фрегата Кси на Терру меня перебросили телепортом. С орбиты — сразу в тюрьму, я даже не понял, какой это город. Камера была стерильно чистой, с койкой, умывальником и утилизатором в углу и даже с голографическим экраном на стене. Был там и синтезатор, способный выдавать только два предмета — воду в пластиковой бутылке или пищевую смесь в мягкой упаковке со вкусом, который менялся два раза в неделю. Моё отчаяние не прошло, оно только нарастало по мере того, как я обдумывал все части собственной истории. Голографический экран показывал новости — сирмийский посол из клана Ри-Нагата вручал верительные грамоты президенту Лиги Земли. Со злости я разбил себе руку о стену. Ро-Стеннер крутил свои интриги и с терранами, и с гирканцами, а понадобится — начнёт переговоры и с ксеносами, а я, как сломанная игрушка, валялся на койке и ждал наказания за службу ему, наказания тем более устрашающего, что я не понимал юридическую систему терран.

* * *

Разбитая рука опухла. Я думал, что меня отправят в карцер, но получил только замечание. Вывих вправили и под регенератором он быстро зажил, а потом я узнал, что у терран бывает такая штука — защитник на суде.

Меня вытащили из камеры и отвели в комнату,она была даже с окном, пусть и перекрытым силовым полем. Некий терранец сидел по одну сторону офисного стола, а меня пригласил сесть напротив.

— Я — ваш адвокат, Лео Зельцер, — представился он. — Не беспокойтесь, защита на суде будет качественной. Мою работу оплатил благотворительный фонд «За возвращение Ушедших».

Этот терранец говорил на сирмийском, причём очень чисто, я тоже неплохо знал эсперанто, мы отлично понимали друг друга, однако нелепость ситуации меня поразила.

— Вы обязаны меня ненавидеть.

— Не обязан. Моя профессия — помогать людям в трудной ситуации.

— Хотите и в самом деле помочь — достаньте мне яд.

Эта идея очень Зельцеру не понравилась, он даже оскорбился.

— Зачем?

— Затем, что у вас, терран, нет смертной казни. Если я правильно понял, мне грозит стирание личности. Разум умрёт, тело останется, а я хочу уничтожить всё.

— Стоп-стоп-стоп. Есть шанс обойтись без стирания. Вас могут приговорить к ментальной коррекции.

— Стать овощем? Спасибо, я пас.

— Зря вы отвергаете такой вариант. Подумайте — вам сохранят стержень личности и память. Вы проживёте свою невероятно долгую сирмийскую жизнь. Да, не сможете больше произвольно применять насилие, но разве без вашей службы в Консеквенсе вы никто?

— Я действительно никто. Сломанная марионетка, — возразил я. — Да поймите, Лео, это вы не на Терре живёте как хотите, а для нас важна иерархия и продвижение кланов. Я наделал глупостей, из-за этого проиграл. Теперь всё кончено, оставьте меня и не возитесь.

— Вы же знаете, я ваш адвокат и не могу вас оставить. Ладно, вернёмся к сути вопроса. За ваши дела на Сирме вас не могут судить на Земле. Обвинение строится только на убийстве в космосе троих граждан Альянса. Вы это сделали?

— Сделал. Был приказ — казнить на месте терран, пойманных на границе. Эти были безвредными торговцами. Я мог притвориться, будто не видел их посудину. Но я был зол и сделал то, что сделал.

— Вспомните хоть что-нибудь в своё оправдание.

— Нет никаких оправданий.

— Ладно, поищу информацию сам.

Зельцер ушёл, я вернулся в камеру, и попытался уснуть, но спалось очень плохо. В уме я перебирал все альтернативы собственным поступкам и не нашёл ничего подходящего. Я мог не вызывать на дуэль наследника клана Ио-Хата, но тогда он вызвал бы меня. Я мог отказаться от службы в Консеквенсе, но имперский флот делал примерно то же самое, только под другим соусом. Я мог подавить своё влечение к Крами, и тогда она досталась бы Ра-Санпо и умерла восемь лет назад. Наконец, я мог остаться с боевиками Маура и не писать триумвиру, но все мятежники были обречены уже самим фактом мятежа. По крайней мере так мне тогда казалось. Единственное, чего я точно мог не делать — не расстреливать тех торговцев. Вот за них меня и судили.

* * *

Суд начался через месяц, мне сказали, что это быстро. Смешно. Империя никогда не мешкала настолко. Судья сообщил, что заседание пройдёт «в закрытом режиме». Это означало, что зрителей не будет — единственный хороший момент во всей этой терранской чёрной комедии. Прокурор со странной фамилией Багиров читал бесконечно длинное обвинение, хотя касалось оно всё тех же несчастных троих торговцев. Он и мой адвокат Лео препирались по поводу расположения сирмийско-терранской границы, точности позиционирования торговых кораблей и возможных ошибок навигации. Меня спросили, как я поступил с торговцами, я ответил, что просто их расстрелял. В итоге меня обвинили в проникновении на территорию Земного Альянса, в убийстве троих гражданских лиц, в уничтожении их судна и тел, и Багиров потребовал стирания личности.

Я уже признал все обвинения, мне было всё равно, но невозмутимый Зельцер вызвал свидетеля защиты. Двери судебной комнаты открылись, и вошёл тот, кого я совсем не ждал — шеф отряда Кси, он же Март, он же Бранку, он же Ставич и ещё много других имён, хотя на суде его называли только Мартом.Шеф Ксисмотрел мимо меня, он занял место свидетеля и начал отвечать на вопросы судьи, прокурора и адвоката.

— Эс-Кана я давно и неплохо знаю. Этот человек — мой… антиколлега с сирмийской стороны. С Консеквенсой у нас отношения напряжённые, у меня от них достаточно шрамов, но… дело Эс-Кана сложнее, чем кажется.

— Поясните, — потребовал Багиров.

— Порядки на Сирме таковы, что все офицеры проходят ментальную обработку ради уменьшения эмпатии. Это довольно грубое психическое вмешательство.

— Эмпатию убирают навсегда?

— У кого как получится. С Эс-Каном получилось хорошо, строго говоря, он психопат поневоле. Заносчивым сирмийским аристократом этот человек был от рождения, но покалечила его именно та обработка.

— У вас есть доказательства?

— Выводы экспертов отряда Кси. Все документы я передал защите.

Март стоял перед мной — обречённый на обычную для терран недлинную жизнь, с морщинами в углах глаз, с седой прядью в жёстких волосах, со шрамом на шее, когда-то оставленным Консеквенсой, и такой, космос его забери, человечный.

Я сорвался и кричал ему «молчи», потом кричал «дай сдохнуть», «да убей же наконец», и судья чуть не удалил меня из комнаты.

Потом я всё-таки замолчал, потому что кое-как овладел собой. Март закончил давать показания и ушёл, не оглядываясь, а процедура продолжилась, но я уже не слушал, лишь пытался сохранить остатки достоинства, хотя там мало что оставалось.

Они приговорили меня к коррекции. Прокурор и адвокат, уходя, обменивались репликами. «Спасли сирмийскому мерзавцу жизнь», — хмыкнул Багиров. «Да ладно вам злиться, я всего лишь делал свою работу», — парировал Зельцер. «Переиграли меня, хитрец». «Переиграл. Но вот о чём я думаю — Лига хочет воссоединения с Ушедшими. А вот теперь представьте себе, коллега, восемь миллиардов таких сирмийцев. Хотите с ними жить? На всех коррекции не хватит». «Да уж, вопрос… пойдёмте, выпьем вместе кофейку».

Они ушли, а меня увели в наручниках. Потом я очутился в стерильно чистой камере, на жёсткой койке, и тут-то напряжение дня сказалось по полной, потому что я начал плакать как последний идиот и никак не мог остановиться.

Я не хотел коррекции. Я хотел смерти.

* * *

Место, где они приводили в исполнение свой приговор, называлось Центром ментальной реабилитации, и в этом названии была особая ирония. Меня привезли туда одного, охранник с бластером стоял у стены и следил за каждым моим вздохом. Признаться, была мысль броситься на терранца и получить выстрел в башку, но потом я понял — он прострелит мне ноги, а дальше регенератор и снова коррекция.

Доктор-экзекутор, в отличие от охранника, держался любезно и ради меня говорил по-сирмийски, хотя нужды в этом не было никакой.

— Пожалуйста, раздевайтесь. Да, полностью. Браслет тоже снимите.

— Это обручальный браслет. Он не снимается. Пилить будем?

— Ладно, оставьте, — снисходительно согласился он. — Вообще-то не положено, но можно и с ним. Так. Готовы? Слушайте внимательно. Вас положат в коллоидный раствор и подключат к электростимуляции, чтобы мышцы не деградировали. А вот это — шлем пси-коррекции. Его вам наденут на голову. Вся процедура займёт год.

— Пытка длиною в год… какие же вы, терране, забавники.

Врач надулся и покраснел.

— Вы не правы! — гневно возразил он. — Вас введут в медикаментозную кому. Возможны только сны и грёзы, но физической боли не будет.

— То есть, могут быть кошмары, но они не в счёт.

— Вы не понимаете… Мы хотим сохранить всё лучшее, что есть в вашей душе. Всё, что можно оставить, не в ущерб цели. Вот потому так медленно.

Не знаю, что там могло быть хорошего в моей душе. На ум пришла шутка про скатерть, с которой дроид вывел все пятна, и от неё ничего не осталось.

* * *

Один кошмар меня всё-таки накрыл, но я так и не понял, был ли он сонной иллюзией или реальностью, которую я ощущал в коме…

Я лежал голый в ванне с синей жидкостью. Крами стояла надо мной со смешанным выражением жалости и отвращения на лице.

— Боги Сирмы! — воскликнула она. — Может, лучше было пристрелить.

— Ну что вы, что вы… — отозвался голос врача. — Мы исправим его, но не уничтожим. Потом восстановим воспоминания, идентичность сохранится.

— И каким он станет — покорным, слабым, предсказуемым?

— Ни то, ни другое, ни третье. Он перестанет быть психопатом. Возвращайтесь через год, может, вам понравится результат.

— Ну, это едва ли, — с сомнением сказала она, а потом видение смешалось и окончательно утратило смысл.

* * *

«Элиран… Элиран Эс-Кан…»

Я понял, что я, и меня зовут, после чего разлепил веки. По белому потолку бродили солнечные блики. Я вдохнул и выдохнул. Воздух отдавал дезинфекцией и еще чем-то странным, может быть, чужой планетой. Я попытался вспомнить все положенные мне кошмары лимба, и не вспомнил ничего — в душе осталось лишь послевкусие глубокого вязкого сна.

— Сожмите кулаки, потом разожмите, — попросил тот же самый голос. — А теперь быстро пошевелите пальцами. Вот так. Согните ногу в колене… вторую. Чудесно. А теперь попытайтесь сесть, только аккуратно.

Я выполнил всё, что голос просил, в конце концов встал на ноги, и после этого даже не упал. Голос приблизился, это оказался санитар, который потыкал в меня медисканером и послал в душ. Уже помытый и переодетый в терранскую одежду, я оказался у другого медика, этот был высокого ранга.

— Я могу называть вас Эли? — без обиняков спросил он, и я молча кивнул.

— Ну так вот, Эли, меня зовут доктор Лирин, и я хочу поговорить с вами лично. Дело в том, что ваш случай… он был трудным. Во-первых, вы сирмиец, а разум сирмийцев несколько иной. Во-вторых, ваш дефект был искусственным, а потом сросся с вашей довольно интересной личностью. В третьих… честно говоря, я думал, что сама попытка вашей коррекции — техническая ошибка. Решение, принятое судом по этическим и юридическим причинам, но увы, невыполнимое на практике. Казалось, что единственный правильный выход, это м-м-м…

— Стирание?

— Да. Но я не принимаю таких решений. Просто пытаюсь исполнить приговор.

— То есть, вы пытались, но у вас ничего не вышло? — спросил я с некоторой надеждой.

— Вышло. — Доктор вдруг лучезарно улыбнулся. — Я долго возился с настройками. Убрал ваш нарциссизм. Потом хотел убавить ваш авантюризм, вашу готовность к риску, сделать вас более э-э-э… покладистым. Однако вы были так витальны… я пожалел портить фактуру. И вот тогда, чтобы обезопасить от вас социум, я чересчур увеличил вашу эмпатию.

— В смысле как — чересчур?

— В смысле, она теперь очень высока. Вы будете сочувствовать — и не только людям. В сочетании с авантюризмом это толкнёт вас на риск ради других. По счастью, Земля — спокойное место, и всё же я прошу вас — будьте аккуратны. Контролируйте порывы и постарайтесь сберечь себя. Вы сейчас просто чудесны. Я как творец не хочу потерять такой шедевр.

…Слова доктора Лирина сильно меня озадачили. Где Эс-Кан и где эмпатия?

— А совесть сильно будет мучить? — на всякий случай поинтересовался я.

— Ну-у-у… попробую объяснить. Вы сохранили память и знаете, что прежде поступали отвратительно, стремление исправить содеянное или хотя бы его не повторять будет достаточно сильным. Однако страдать в банальном смысле вы не будете. Я заблокировал этот вариант переживаний. Мы не создаём несчастных.

Закончив с объяснениями, доктор меня отпустил, и я, следуя вдоль световой линии, отправился к чиновнику департамента исполнения наказаний.

Я был спокоен. Никакого напряжения не чувствовал. Мышцы слушались. Зрение оставалось ясным. Если это терранская кара, то какова их награда?

Чиновник уже ждал меня за офисным столом и разглядывал голограмму-досье. Я даже заметил свой портрет времён ареста отрядом Кси — там был белобрысый тип с кривой ухмылкой в порванной куртке.

— Садитесь на стул, — пригласил чиновник. — Поздравляю, вы отбыли год коррекции, консилиум признал вас не опасным для общества, — продолжил он с кислым видом, наверное, подумав, что слишком мало мне досталось.

— Теперь я могу вернуться на Сирму?

— Нет. На Сирме вам грозит смертная казнь, и в таком случае мы не выдаём инопланетников. Учитывая все обстоятельства, вам запрещено покидать Землю.

— И на что я здесь буду жить?

— На безусловный базовый доход, положенный всем гражданам. Вы не гражданин, но вам его тоже назначили. С голоду не умрёте. Кстати, можете поискать работу.

— Значит, оставаясь на Терре, я свободен?

— На Земле. Называйте планету правильно. Да, вы свободны, можете заниматься чем угодно, кроме, конечно, преступлений. Впрочем, на криминальные действия вы больше не способны. Ещё вопросы остались?

— Где мой сын?

— Сын? Полагаю, с вашей женой, она не пожелала оставить адрес. Частная жизнь людей защищена законами Альянса. Я сказал всё, что мог. Возьмите документы и покиньте здание. Желаю удачи.

…Я забрал сумку. В ней оказался самый простой браслет связи (без них терране вообще не живут), сухпаёк на один день и кулон-идентификатор на шею.

Чиновник, выставляя меня на улицу, сдержанно улыбался вслед.