Незнакомец

Я умирал, и меня окружал вой.

Я лежал в реке волчьих слез, несся по самой сути жизни, качался в водопаде их плача, а потом полетел в холодную, пустую темноту.

Смерть встречала меня.

Холодная, пустая темнота поднялась, чтобы поприветствовать меня. Обняла своими маслянистыми руками, потащила прочь от воя и плача – глубже, глубже, еще глубже, пока мое смертное тепло и стук моего сердца не заменили вечными страданиями.

Я пытался вернуться к ним. Я боролся с тьмой и цеплялся за то последнее, что связывало меня с миром живых, – воспоминание, которое то вспыхивало, то вновь угасало.

На вкус как дым, оно пело словно вода.

Она.

Девушка, которая держала в своих пальцах пламя… нет, не пламя.

Солнечный свет.

С ее пальцев срывался солнечный свет, он вился вокруг ее ладоней. Золото лилось вниз, и капли чистого золота утопали в земле и становились чем-то большим.

Я застонал. Лихорадка тащила меня дальше. Голову вело от болезни, тело дрожало от тошноты, хотя… у меня ведь больше не было тела…

От меня осталась одна только мысль. Лихорадка рассказывала историю за меня, а разум медленно умирал.

Голова полнилась различными существами. Животными, которых я в своем одиноком путешествии не встречал.

Такими большими, что они соперничали в размере с увенчанными снежными шапками горами. Зверями такими прекрасными, как жемчуга, которые я нашел в дымящемся неподалеку ущелье. В ускользающем разуме появлялось все больше животных, что дышали огнем и плавали в морях. Хищников, что сотрясали землю: в дыхании их жил ветер.

Тьма кружилась. Выворачивала меня наизнанку, переворачивала с ног на голову.

Я не знал, как вернуться к воющим волкам, что оплакивали меня. Я бежал за животными, в которых не было никакого смысла – лишь магия.

Я бежал на ногах, которых не видел, и плыл сквозь тени, которым не было конца. Ах, как хотел бы я, чтобы они остановились и посмотрели на меня. Рассказали, кто они. Откуда пришли и куда идут.

Но животные продолжали свой путь – слишком быстро для того, чтобы я смог их как следует разглядеть. Наконец они исчезли, и я вновь остался один в темноте.

Я плыл в черноте, и время потеряло для меня всякое значение.

Волки замолчали. Сердце мое не билось. Мне хотелось сдаться. Утонуть. Плыть. Исчезнуть.

И желание мое медленно исполнялось: тьма тянула меня вниз, и я тонул, тонул, тонул, пока не оказался на самом дне смертельной бездны.

Я открыл глаза – все вокруг было черным. Пятнистый воздух пульсировал и словно дрожал. Я оказался в совсем другом мире.

Серебристые духи – шары такие же яркие, как луна, но мелкие, поместившиеся бы на моей ладони, – кувыркались и плыли мимо. Я попытался до них дотронуться – провести пальцами сквозь этот странный серебряный свет, – но у меня не было пальцев.

Я был ничем. Ничем, кроме темноты.

И какая-то часть меня с этим боролась.

Я кричал губами, которых у меня не было. Несуществующее сердце бешено колотилось.

Я посмотрел вверх, в чернильную бесконечность, пытаясь разглядеть, куда я упал. Заглянуть за зарево серебряных духов, танцующих вокруг, внутри, во мне.

Не знаю, как долго я там пробыл: секунду или же тысячелетие. Но вдруг медленно, очень медленно… что-то начало меняться.

Холодная пустота потеплела и засияла.

Светом, который ослеплял алым и золотым. Нити цвета проявились: внизу – осенняя бронза, наверху – летняя желтизна. Косяк серебряных звезд заволновался, подплыл поближе, растворился в моей темноте, сквозь нее, и появился по ту сторону с черными нитями, собранными в моей бездне.

Вкус у проплывающих сквозь меня звезд был разный. Одни – резкие и сладкие, другие – горькие и тающие на языке. Но все они звенели гармонией, и довольством, и покоем.

И свитый внутри меня в тугой комок страх начал рассеиваться. Я перестал бороться.

И расслабился.

Обрел покой.

Начал тонуть в нем.

Становиться им.

Избавлялся от пут, которыми были когда-то мое тело и кости. Превращался в нечто другое.

Я открыл свои настоящие глаза. И вспомнил.

Я проснулся резко. Болезненно.

Так яростно, что лежащие рядом с моим холодным, умирающим телом волки – они согревали меня своей шерстью, только что отпев обо мне погребальную песнь, – вскочили в ужасе. Они разбежались в стороны, скуля и хныкая, и спрятались в пещере. А потом Салак зарычал, и звери вернулись.

Меня больше не грели, и кожу закололо прохладой. Я медленно сел. Двигаться было тяжко и больно. Все затекло. Пальцы казались такими же гибкими, как стволы деревьев. Сердце билось медленно, слишком медленно. Я застонал и покачал головой, стараясь изгнать из черепа черные облака. Проморгался – глаза словно затянуло пленкой. Они не хотели смотреть.

Все было таким холодным.

Пальцы моих ног, рук… даже кости.

По жилам у позвоночника будто бы не кровь текла, а чистейший лед.

Я поежился и обхватил себя рукам. Зубы застучали. Ужасающее, какое-то погребальное чувство потери и тоски по дому душили меня.

Мне хотелось вернуться туда, откуда я выбрался. Хотелось стать тем, кем я был на самом деле.

Мышцы заныли. Сквозь затуманенный разум прорвался вопрос.

Кто я такой?

Я… я не помню.

Наполнившееся наконец сердце вновь сделалось пустым. Все, что вспомнил я в той бесконечной бездне, разлетелось на осколки, растворилось в дыме.

Видения серебристых звезд и девушка, чьи пальцы блестели солнечным светом… я свернулся в клубок, отчаянно застонав.

Я снова опустел.

Потерянный, одинокий и до костей продрогший.

Меня коснулся мех. И мокрый нос. Тихий жалобный рык заставил меня открыть глаза.

Я моргнул – зрение отказывалось сфокусироваться. Но оно наконец вернулось ко мне. И я посмотрел прямо в глаза альфы.

Тело дернулось – так он стоял близко. Так нависал надо мной.

Прежде полные тепла желтые глаза лидера моей стаи сияли недоверчивым золотом. Волк оскалился, показав черные и розовые десны. Зарычал и опустил голову, направив на меня острые витые рога.

– С-салак? – прокашлял я.

Горло болело, словно я не пил несколько дней. Я облизал сухие, потрескавшиеся губы и внезапно осознал, как же хочу пить. Целую реку бы выпил. Жажда захватила меня с такой же яростью, с какой смотрел на меня сейчас альфа. Он смотрел на меня так, словно никогда не спасал мне жизнь и не приглашал в свое логово.

Конечности перестало терзать льдом, и я скривился и встал на колени. Сердце заколотилось сильнее, будто двигаться – это для моего тела невиданная роскошь. Дрожа, я протянул руку волку.

Я чувствовал себя таким целым и таким настоящим… но теперь внутри меня вновь зияла знакомая забывчивость. Однако волков я помнил. И я должен был дотронуться до Салака, почувствовать шерсть пальцами, убедить себя в том, что меня покинули не все.

Салак склонился вперед, прижав уши и все еще рыча. Он понюхал мои пальцы, качнул головой и уставился на меня в недоумении.

Холод внутри меня наконец начал таять: я вновь почувствовал потоки тепла. Силы тоже прибавилось, и я сел поудобнее, попрямее. Положил руку на колени и сглотнул – на языке будто бы лежал песок.

– Это я, Салак, – я нахмурился. – Мне лучше. Я… кажется, лихорадка наконец прошла.

Волк фыркнул и снова меня обнюхал.

И я позволил ему сделать это. Не стал гладить по голове, хотя очень хотелось. Возможно, Салак вел себя так странно, потому что я болел слишком уж сильно? Может, неприятный запах лихорадки привлек сюда других хищников, которые посчитали, что стая Салака ослабла и ее можно легко победить?

Я занервничал и обернулся на черную глотку пещеры, у которой сидели остальные члены стаи: в свете луны уши их походили на частокол. Даже щенки смотрели на меня с недоверием, без своей обычной радости.

Сердце сжалось.

Я не хотел так сильно их пугать.

– Я в порядке, – я улыбнулся. – Правда.

В груди резко кольнуло, и я опустил взгляд… и затем замер от шока.

В последние мгновения ясности перед тем, как потерять сознание, я осознавал, что грудь мою покрывала кровь. В боку зияла дыра – я не помнил, как получил эту рану.

Но теперь от нее не осталось и следа… на ее месте была белая, чуть сморщенная кожа. Я нахмурился.

Как такое возможно?

Разве мог я так быстро исцелиться?

Сколько времени я провел без сознания?

Я поднял руку и стиснул зубы… рана на месте укуса рыси затянулась. Разорванные края срослись. Не так быстро и не так аккуратно, как тот новый шрам у меня в боку, но выглядела эта рана так, словно я получил ее месяцы назад, а не дни.

Я прищурился и коснулся чуть неровного шрама. Он не горел. Меня не лихорадило. Кожа не краснела.

Как?

Я поднял взгляд и посмотрел в желтые, задумчивые глаза Салака. Гигантский волк облизнул пасть, наблюдая за тем, как я касаюсь своих почти заживших ран: той, которую помнил, и той, которую забыл. Альфа снова покачал головой и фыркнул.

Я не знал, почему он смотрит на меня с таким недоверием. Почему стая отошла в сторонку. Но они пришли за мной… они пришли за мной, и сердце мое переполняла благодарность. Волки присмотрели за мной и спасли мне жизнь во второй раз.

Сердце снова закололо от светлых чувств. По телу разлилось возвращающее к жизни тепло. Сила тоже возвращалась, и я потянулся – суставы захрустели, кости больше не холодило. Я наконец поднялся на свои пыльные ноги.

И не покачнулся. Ни капельки. Я чувствовал себя здоровым. Чувствовал себя так же, как в то утро, когда обогнал Салака.

Как давно это было?

Салак тоже поднялся – он неотрывно за мной следил.

Я не пошевелился: понял по позе волка, что он все еще не доверял мне.

– Все хорошо, Салак. Не знаю, что произошло, пока я спал, но… теперь я очнулся.

Один из щенков выскочил вперед, нарушая гармонию.

Волчица зарычала, позвав его назад, но щенок не послушал ее: неуклюже подбежал к стопе, а потом понюхал мою ногу. Крошечный розовый язычок провел по моей коленке, а потом щенок присел и положил передние ноги мне на бедро.

Волчонок радостно заскулил, язык его вывалился из пасти.

Остальные щенки как по команде тоже побежали вперед, врезаясь мне в ноги, огрызаясь друг на друга за право коснуться меня.

Я протянул руку и погладил несколько извивающихся в клубке щенят. А затем улыбнулся – широко-широко. И почувствовал себя так странно. Это было… незнакомо. Словно там, в когтях лихорадки, мое тело забыло, каково это – жить, смеяться и улыбаться.

Я усмехнулся, глядя на крошечных волчат, которые обнюхивали и облизывали меня. Один из них пытался зажевать большой палец моей ноги. Я засмеялся сильнее и посмотрел на Салака – в надежде, что тот одобрит.

Его желтые глаза сощурились. Мохнатая голова альфы замерла, будто бы от страха. Но вспышка эта промелькнула так же быстро, как и появилась; волк тяжело вздохнул и подошел ко мне, как делал всегда. С добрыми намерениями, с уверенной мощью.

Салак игриво щелкнул челюстями в сторону щенков и подождал, пока они разбегутся. А потом коснулся своим мокрым носом моего сердца и сделал глубокий вдох. Спрятавшийся за ребрами и мышцами орган бился и перекачивал кровь, реагируя на близость Салака и его длинных, сияющих зубов.

Мгновение растянулось во времени… а потом волк фыркнул, облизал меня и покачал головой. Он подошел ко входу в пещеру, упал на камни и вытянулся вдоль стены, широко зевнув. И разлитое над стаей напряжение вдруг рассеялось как по волшебству, и волки подошли ко мне, махая хвостами. Спиральные рога их блестели, и стая приветствовала меня, отогнав последние остатки льда в моей крови. После все они свалились в кучу вокруг своего альфы и зазевали, готовясь прогнать стресс сном.

Я вздохнул с облегчением. В костях моих почти не осталось мороза, а тело наконец дало о себе знать обычными позывами. Меня мучила не только жажда, но и голод. О, как я хотел есть! И я должен был поесть, чтобы набраться сил.

– Я вернусь, – пробормотал я Салаку, который перевернулся на спину – теперь по нему лазали щенки.

Волчица следила за своими отпрысками. Я выскользнул из пещеры и спрыгнул с небольшого уступа в траву.

Чувство равновесия вернулось ко мне.

Равно как и сила.

Я снова почувствовал прилив благодарности. Я выжил.

Я не хотел больше чувствовать этой слабости. Не хотел больше болеть. Не знаю, как тело мое победило лихорадку, но я исцелился и жаждал жить.

Потянувшись и прислушавшись к тому, как хрустят кости и щелкают суставы, я растворился в темноте ночи.

В песне сверчков и ночных птиц, в едва слышных шагах охотников, в нежном шорохе перьев – их обладатели устраивались на ночлег.

Как мне всего этого не хватало!

Не хватало ощущения самого себя и единения с природой. Я глубоко вдохнул ночной воздух.

В легкие ворвался густой запах дыма и сажи. И я вдруг вспомнил.

Согнулся от боли и паники.

Девушка!

Девушка с белыми волосами. И двое мужчин.

Ярость, что лилась из меня, когда я вырубил мужчину, не пускавшего меня к девушке. И как я прорвался к ней в буре теней.

Теней, которые появлялись лишь тогда, когда меня обуревал гнев.

И меня ранили.

Я прижал руку к залеченной дыре на боку. К дыре, которую не запомнил, как получил. Копье.

Мужчина, который причинил боль девушке, бросил в меня копьем. И после этого я впал в ярость.

Тени сгустились и придавили его к земле. Не тени, а мое продолжение.

Лавина тьмы. Я хотел убить его.

Сдавил рукой его горло, прижал коленом к земле. Еще чуть-чуть, и его позвоночник сломался бы.

Но затем…

Я зарычал на луну, пытаясь вспомнить, что же было потом… убил ли я их обоих? Спас ли девушку?

Но… ничего не мог вспомнить.

В крови пробудилась чистая ярость – горячая, плотная, цельная. Она пронеслась сквозь сердце и добралась до кулаков, над которыми уже сгустилась тьма.

Девушка осталась там. В опасности.

С теми мужчинами.

У огня. Мне нужно ее отыскать.

Я забыл о жажде. Голод может подождать. Я не стану терять время, чтобы сообщить Салаку о том, куда направляюсь.

Я собрал свои тени и побежал.