В 1517 г. Тевтонский орден для ведения войны с Польшей попросил у своего союзника великого князя Василия Ивановича денежной помощи на формирование армии в 10 000 пехотинцев и 2000 всадников, сопровождаемых артиллерией. Василий реально раскошелился лишь на 1000 пехотинцев, а позднее добавил еще на 1000[285]. Одновременно Московия и сама стала формировать отряды, содержавшиеся за счет денежных выплат. В начале XVI в., когда на Руси появилась пищаль – аналог фитильной аркебузы[286], тысяча пищальников прибыла с великим князем в Псков. Но в дальнейшем развитие этого рода войск осуществлялось в основном за счет богатых городов (особенно Новгорода), поскольку только там можно было взять деньги. Хотя в 1530-е гг. стали собирать специальный налог – «пищальные деньги», общий недостаток средств обусловил то, что постоянными наемными войсками пищальники не стали[287]. В 1550 г. на смену им пришли стрельцы – шесть полков по 500 человек в каждом[288]. Для их содержания «пищальные деньги» превратили в «стрелецкие» и распространили этот налог на бóльшую часть страны. В принципе, экономика Московского государства при Иване III и Василии Ивановиче находилась в приличном состоянии. Хотя она по-прежнему оставалась периферийной европейской экономикой, не способной по-настоящему включиться в мировое хозяйство, но конец «ордынского ига» внес относительное спокойствие в хозяйственную жизнь. Начали подниматься некоторые виды промыслов[289]. И у государства появилась теоретическая возможность содрать с них деньги. Однако запросы державы слишком превышали ее финансовые возможности[290]. Вследствие этого налоговое бремя сильно возросло, что стимулировалось, помимо формирования стрелецкого войска, затратами на ведение Ливонской войны и осуществлением широкомасштабных фортификационных работ на южных рубежах страны, где сохранялась угроза набегов из Крыма. По всей видимости, рост тягла привел даже в эпоху Ивана Грозного к серьезному экономическому кризису, к запустению земель, к стремлению крестьян сократить размер тяглового надела ради минимизации налоговых выплат[291].

Но тяжкое бремя, возложенное на экономику, мало помогло трансформации армии. Три тысячи человек, получающих жалованье по четыре рубля в год, составили постоянный московский гарнизон. Хлеб выдавался стрельцам из казны (очевидно, при общей слабости денежного хозяйства проще было выдавать зарплату зерном, чем рублями). Однако и эти войска мало походили на западных наемников. Средств на жизнь не хватало. Стрелец должен был построить свой дом, завести хозяйство, разбить сад, огород. Только так получалось сводить концы с концами[292]. По другим оценкам, стрельцы получали «зарплату» от семи рублей в Москве до полтины на окраинах, причем постоянное жалованье имели только в военный период, тогда как в мирное время им давали деньги лишь раз в три года[293]. К середине XVII в. численность московских стрельцов достигла примерно 15 000 человек, однако финансовое положение этой своеобразной царской гвардии оставалось нестабильным, о чем свидетельствует, в частности, ее неоднозначное поведение во время соляных бунтов и восстания Степана Разина[294].

Стрелецкая служба (вместе с домом и огородом) становилась наследственной. В Московии не формировалось рынка профессиональных военных, на котором можно было бы, как в западных странах, отбирать при наличии достаточного объема денег лучше обученные и наиболее боеспособные отряды. Если русских помещиков можно было сравнить с османскими тимариотами, то стрельцов уже при жизни Ивана Грозного иностранные наблюдатели сравнивали с янычарами[295]. Во всяком случае, на эту турецкую гвардию они смахивали больше, чем на терции, ордонансные роты или отряды ландскнехтов.

Еще одним квазинаемным отрядом московской армии постепенно становились казаки. Формировались они, понятно, сами по себе, поскольку представляли собой в основном потомков крестьян, бежавших на свободные земли. Москва быстро поняла, что благожелательно настроенные к государству казаки могут активно использоваться в военных целях, тогда как неблагожелательно настроенные представляют собой страшную разрушительную силу типа французских бриганд времен Столетней войны. Примерно с конца XVI в. московские власти стали казаков активно «подкармливать» и использовать в боевых действиях. Позднее им начали посылать регулярное жалованье (в 1614 г. даже существовал Приказ сбора казачьих «кормов»), которое, понятно, не освобождало их от необходимости иметь всякие иные доходы и, в частности, не избавляло от желания разбойничать[296]. Практиковалось и «искусственное выращивание» казаков. В XVI в. южнее Москвы (в районе Тулы) стали специально сажать на землю всяких бродяг, формируя из них что-то вроде военных поселенцев – крестьян, обязанных при необходимости защищать столицу от набегов[297]. В дальнейшем подобная практика распространялась на более южные земли (Елец). Их заселяли переселенцами, которых включали в состав специально созданных казачьих полков[298]. На южных рубежах России возникали специальные служилые уездные города, число жителей которых в XVII в. резко возрастало за счет разных гулящих и вольных людей, переселяемых из других мест[299]. Осев в городах и обзаведясь имуществом, гулящие переставали гулять, осваивали худо-бедно военные навыки и привыкали защищать Московское государство, поскольку тем самым защищали свое имущество и свои семьи.

Деньги использовались властями и для того, чтобы стимулировать увеличение размера поместного войска. За каждого выставленного воина его господину платилась небольшая сумма, а «за выступление на службу с лишними (против положенного) вооруженными воинами дворяне получали дополнительную компенсацию, “избыточным” людям платилось денежное жалование “в полтретья”, т.е. в два с половиной раза больше обычного»[300]. При этом за недоданных бойцов брали штраф в двойном размере. Но в целом ресурсов на поддержку поместного войска не хватало. Скорее всего, Ливонская война стимулировалась опрометчивым стремлением Ивана Грозного их добыть. Выход к морю у него и так был через новгородские земли, но дохода он не приносил. Как и раньше, наиболее прибыльным был балтийский бизнес ганзейских (а также голландских и английских) купцов, но не русских. Соблазнительно было «взять под свою руку» (по-современному – крышевать) торговые города, расположенные на территории Ливонии: это могло бы дать Московии «легкие деньги» без тяжких трудов по строительству флота и портов на Балтике. И действительно, захват Нарвы резко увеличил товарооборот, поскольку иностранные купцы теперь стали числиться нашими и нам платили деньги[301]. Однако в конечном счете проигранная Ливонская война лишь усугубила финансовые проблемы Ивана Грозного, а не помогла строительству сильной армии.

Таким образом, вооруженные силы Московии сильно отличались от армий Западной Европы. Выглядели они примерно следующим образом. Во-первых, их составляли служилые люди «по отечеству» – дворяне, дети боярские, иноземцы (чаще литовцы, реже «немцы» и греки), татары. Во-вторых, большую роль играли служилые люди «по прибору» – казаки, стрельцы, «пушкарский чин». А в-третьих, имелись собиравшиеся на время войны «даточные» – «посошная рать» (для обоза, инженерных и осадных работ), слуги[302]. Живописную картину русского воинства дал князь Дмитрий Трубецкой, когда в октябре 1613 г. вел его на Новгород, чтобы очистить город от «немецких людей» (шведов). Шел он с «ратями всего Московского государства и всех великих государств с Казанскою и Астраханскою и иных понизовых городов с князи и с мурзы и с татары и з донскими и с волскими и с яицкими и с сибирскими с атаманы и с казаки и с стрельцы со многим огненным боем и многих поморских народов с ратными людьми с мордва и черемиса с большим огненным нарядом»[303]. Казалось бы, одно лишь перечисление московских ратей с мурзами, казаками, черемисами должно было привести в ужас «немецких людей» и обратить их в бегство. Однако на деле в этом походе «удача Трубецкому не сопутствовала, видимо, в силу разнородности его армии»[304]. Как отмечал Ричард Ченслор – один из иностранных наблюдателей – еще в середине XVI в., выносливые русские люди могли бы составить хорошую армию, если бы были обучены строю и искусству ведения цивилизованных войн[305].

Качество разных подразделений было весьма неоднородно. По оценке капитана Жака Маржерета, профессионального военного, находившегося тогда на российской службе, лучшей пехотой были стрельцы и казаки[306]. А коммерсант Джером Горсей выделял еще отряд шотландских наемников, которые были в борьбе с татарами намного эффективнее русских[307]. К концу XVI – началу XVII столетия в Московии имелось 10 000–20 000 стрельцов и порядка 5000–6 000 донских казаков[308]. Скорее всего, они в совокупности составляли меньше половины поместной армии. Понятно, что более высокое денежное содержание стрельцов, способное превратить их в настоящих наемников, автоматически сократило бы из-за финансовых проблем страны общую (и без того невысокую) численность данного контингента.

Похожим образом развивалось дело в Литве. Там еще при правлении Витовта (1392–1430 гг.) осуществлялась массовая раздача дворянству земель, населенных крестьянами[309]. Затем привилеем Сигизмунда I (1434 г.) помещикам передали право взимать важнейшую часть ренты – дякло[310]. Таким образом, возникли условия для того, чтобы с XV в. армейская система стала чисто служилой: каждое имение выставляло некоторое число ратников в соответствии с установившимся издавна обычаем или исходя из условий, на которых помещику предоставлялась земля[311]. Виленский сейм 1507 г. постановил жестко карать тех, кто вовремя не явился на военную службу. За опоздание в назначенное для сбора место платился штраф. Тот, кто вообще не приходил выполнять долг перед великим князем, карался смертью. Вдова, не выставлявшая слуг для воинской службы, смертью не каралась, но сгонялась из своего имения[312].

Похожим образом обстояло дело и в Польше. В самом начале XVI в. (т.е. за 50 лет до аналогичных мер, предпринятых в Московии Иваном Грозным) государство, чтобы укрепить армию, установило нормы службы, более четкие и ясные, чем предполагала традиция. Но, несмотря на это, система шляхетского ополчения вскоре вообще перестала нормально функционировать, уступив место западной практике построения армии[313].

Первые наемные роты в Польше появились в 1470-е гг. (в Литве – под конец XV в.), т.е. вскоре после того, как они показали свою эффективность на Западе. Однако развитие данного рода войск задерживалось из-за отсутствия денег (а в Литве еще и из-за отсутствия профессионалов, которых можно было бы нанять). Сейм с помощью специальных налогов финансировал лишь пограничную стражу, охранявшую Польшу с юга от набегов крымских татар, но блокировал попытки осуществления военной реформы (в том числе замену шляхетского ополчения специальным налогом, взимаемым со шляхты). В итоге для ведения крупномасштабных войн король брал займы то у аристократии, отдавая в залог свои земли, то у городов (в частности, у Данцига), наделяя их привилегиями. Основой войска формально оставалось шляхетское ополчение, хотя оно показало свою абсолютную неэффективность еще в 1497 г. во время похода на Молдову[314]. После 1537 г. ополчение функционировало только на бумаге[315].

В 1514 г. под Оршей польско-литовское войско победило русских воевод в значительной степени благодаря наемникам-аркебузирам[316]. В 1517 г. Литва раскошелилась на своеобразный «наем» и проплатила золотом набег крымских татар, дошедших до Тулы. А в 1535 г. во время войны с Московией поляки отправили в помощь литовцам семитысячное наемное войско, причем пять тысяч жолнеров было оплачено литовскими деньгами, а две тысячи – польскими[317]. Но без стабильного финансирования наемные части находились постоянно на грани самораспада и занимались разбоем так же, как и их западные коллеги в аналогичных случаях. Именно на нехватку денег при создании современной армии обращал внимание Фернан Бродель, говоря о проблемах польского государства[318].

Чтобы изменить подход к делу, король Сигизмунд в 1538 г. обратился к литовской Раде с такими словами: «Не думаю, чтоб жители Великого княжества Литовского могли одни оборонить свою землю, без помощи наемного войска. Вам, Раде нашей, известно, что первую войну мы начали скоро без приготовлений, и хотя земские поборы давались, но так как заранее казна не была снабжена деньгами, то к чему, наконец, привела эта война? Когда денег не стало, мы принуждены были мириться. <…> Так что, имея в виду войну с Москвой, объявляем вашей милости волю нашу, чтоб в остающиеся три года перемирных на каждый год был установлен побор»[319]. Качественный перелом пришелся на время правления трансильванского князя Стефана Батория, избранного королем Речи Посполитой в 1575 г. Он в молодости находился на профессиональной службе в Венгрии, а потому имел представление о том, что такое война Нового времени. «Как полководец Баторий в Восточной Европе произвел тот переворот в способе ведения войны, который уже давно произведен был на Западе»[320]. Новый король провел серьезные военные реформы, сформировав «пехоту выбранецкую» (что-то вроде московских стрельцов), но сделав основной упор на использовании наемного контингента. Осуществив крупный заем у немецких князей – герцога прусского, курфюрстов саксонского и бранденбургского, – он к началу 1580-х гг. сформировал армию, в которой из 47 000 человек больше половины (27 000) представляли собой профессионалы из европейских стран, преимущественно немцы и венгры. Характерно, что, когда на сейме еще обсуждался вопрос об избрании польского короля, конкурент Батория эрцгерцог Фердинанд – брат императора – тоже упирал на свою способность мобилизовать крупные финансовые ресурсы и привести сильные полки немецкой пехоты[321]. Словом, вопрос о деньгах был фактически ключевым для государства. Решение данного вопроса позволило нанести войскам Ивана Грозного столь серьезное поражение, что Москва фактически потеряла достижения предыдущего этапа Ливонской войны, когда ей приходилось сражаться с феодальным Орденом и с литовской шляхетской армией. Характерно, однако, что после своей кончины Стефан Баторий оставил долги ратным людям[322].

Король Владислав IV продолжил реформу Батория, усилив национальный элемент в наемной армии. Хотя пехота оставалась по-прежнему в основном немецкой, конница стала польской. Под Смоленском (1633 г.) Владиславу удалось собрать 23 700 человек и добиться успеха, но, когда война с Московией кончилась, постоянная армия из-за сокращения финансирования имела лишь порядка 7300 солдат. Подобное войско не смогло, в частности, противостоять Богдану Хмельницкому, и после троекратного поражения от козаков польско-литовское государство фактически лишилось армии[323].

В общем, можно констатировать, что информация о современных технологиях в военном деле своевременно поступала в Польшу и Литву. Короли пытались осуществлять реформы, но «для Речи Посполитой с ее постоянно слабеющей центральной властью такие темпы гонки вооружений оказались непосильной ношей»[324]. Похожим образом обстояло дело и у нас, когда Московия с некоторым отставанием попыталась формировать полки иноземного строя. Серьезное осознание необходимости формирования профессиональных воинских частей стало приходить в Москву после поражения, понесенного в Ливонской войне. Эйфория времен победоносных битв с ослабевшими татарами стала уходить в прошлое. На финальном этапе этой войны поместная конница уже усиливалась ротами иностранных наемников[325]. Однако отставание трудно было быстро преодолеть, тем более что военные проблемы усугублялись трудностями экономики, на которой сказались жестокости и фискальный гнет времен Ивана Грозного, неурожаи эпохи Бориса Годунова, а также разорения от междоусобиц Смутного времени.

Грозный мало что сумел сделать для импорта западных военных технологий. Он лишь негрозно просил Елизавету Тюдор позволить приезжать к нему мастеровым, умеющим строить корабли и управлять ими, а также продавать английскую артиллерию и все необходимое для ведения войны[326]. При Годунове ситуация стала меняться, и к 1604 г. в русской армии насчитывалось уже более тысячи человек («сербеня, греченя и немцы»), разделенных на пять отрядов[327]. Первую попытку создания в русской армии настоящих подразделений, обученных по европейскому образцу, предпринял лишь в 1609 г. Михаил Скопин-Шуйский. Иноземный наставник обучал его войско, составленное в основном из крестьян. В том числе – тактике военного новатора принца Морица Оранского[328]. Скопин-Шуйский впервые привел на русскую службу большой отряд западных наемников. В 1608 г. он заключил договор о найме пятитысячного шведского отряда во главе с Якобом Понтусом Делагарди. Бóльшую его часть представляли солдаты (шведы, французы, шотландцы, фламандцы, голландцы, немцы), освободившиеся на время перемирия, заключенного в войне Испании с Нидерландами. Корпус Делагарди принял участие в нескольких сражениях, включая трагическую для нашей страны битву при деревне Клушино. Поляки тогда быстро снесли с позиций русских дворян и детей боярских; ратники, не желавшие воевать, просто разбежались в большинстве своем, и лишь солдаты Делагарди смогли отбить мушкетным огнем врагов, понесших при этом большие потери. Тем не менее, оказавшись в безвыходном положении, наемники договорились о переходе на сторону поляков[329]. В «патриотической» литературе времен борьбы с космополитизмом отмечалось, что, мол, в сражении при Клушино «войско Шуйского потерпело поражение из-за измены наемников»[330]. Но на самом деле даже польский ротмистр, участвовавший в той битве, отмечал, что трудно сражаться было только с «немцами», которые перешли на сторону противника, лишь оставшись без командира, когда Делагарди отступил вместе с русскими[331]. Еще один курьез у того же «патриотического» автора – утверждение, будто «одним из преимуществ стрелецкого войска перед западноевропейскими мушкетерами являлось то, что стрельцы могли одновременно вести огневой бой и бой холодным оружием»[332]. Как это понять? То ли мушкетеры шпагой толком не владели, то ли не умели стрелять из своих мушкетов?

На самом деле речь, очевидно, идет о сравнении стрельцов с испанскими терциями, которые состояли из каре пикинеров, дополненных аркебузирами, а позднее – мушкетерами. Это построение было способно отбить атаку кавалерии в открытом поле и могло атаковать противника при помощи щетины пик. Именно такое «разделение труда» между мушкетерами и пикинерами обеспечивало возможность одним вести жесткий непрерывный огонь по противнику, постоянно перезаряжая оружие и не отвлекаясь на «шпаги», а другим держать в руках пики, которые из-за своей величины вряд ли совместимы с мушкетами[333]. Кстати, опытный боец Делагарди применил подобную тактику (усвоенную им из уроков Морица Оранского, полученных за время нидерландской кампании) в битве под Торжком и побил две роты литовцев[334]. Что же касается стрелецкого войска, то с середины XVII в. оно перестало быть эффективной военной силой. Лишь 5–10% стрельцов отправлялось на фронт, а остальные «сражались» в тылу, превратившись, по сути, в полицию. Престиж их сильно упал в сравнении с войсками иноземного строя[335].

Так что опыт зарубежных наемников был для нас очень важен, и он постоянно использовался на протяжении XVII в[336]. Однако уже Скопин-Шуйский с трудом изыскивал средства на содержание небольшого контингента Делагарди, причем из-за задержек оплаты часть отряда ушла из России[337]. Казна царя Василия Шуйского находилась в плохом состоянии, несмотря на неоднократные попытки сбора чрезвычайных налогов[338]. В 1612 г. в Архангельск прибыл еще один отряд «немцев», собранный частным образом нидерландским бароном и двумя английскими полковниками. Эти «кондотьеры» надеялись выгодно продать на Руси свои шпаги, но нанимать их не стали. Лишь часть отряда смогла попасть на службу позднее: уже при Михаиле Романове[339]. Скорее всего, именно финансовые проблемы помешали нанять отряд целиком.

Неудивительно, что сразу после окончания Смуты московские власти всерьез озаботились проблемой финансирования армии, которую трудно было строить на поместном принципе. Экономическое положение страны оставалось тяжелым до конца десятилетия[340]. Земские соборы 1613–1618 гг. созывались, прежде всего, с целью одобрения «всей землей» нового налога («пятой деньги»), «запросных денег» (собираемых по «добровольной» подписке), а также для привлечения иных источников финансирования. Вновь пришли на русскую службу западные наемники – так называемые бельские немцы. Среди них был, кстати, и шотландец Юрий Лермонт – предок великого поэта[341]. Правда, первые профессиональные полки появились лишь в 1631 г. – полвека спустя после урока, полученного от Батория. В целом насчитывалось около 10 000 иностранных наемников[342]. В Москву прибыла шведская военная миссия во главе с шотландским полковником Александром Лесли и взялась преобразовывать русскую армию по шведскому образцу. Отец царя патриарх Филарет был горячим сторонником западных военных практик[343]. Ради ведения войны ввели новый налог – «немецкие кормы», – предназначенный специально для содержания полков иноземного строя, состоящих из наемников. «Под командой иноземных, преимущественно немецких, полковников и капитанов, которых выписывали сотнями, из городовых дворян и детей боярских <…>, также из охотников и рекрутов других классов, даже крестьян и холопов, составлялись роты и полки конные, рейтарские пешие, солдатские и смешанные коннопешего строя, драгунские»[344]. Под Смоленском в 1632 г. сражались четыре «немецких» и восемь русских полков, а также драгуны и рейтары, находившиеся на государственном обеспечении и оснащенные стандартным оружием. Но расходы на них были запредельны для слабого в финансовом отношении государства. Если до начала Смоленской войны армия стоила 275 000 рублей в год, то лишь за период с сентября 1632 по октябрь 1633 г. истрачено было 430 000. Всего же на армию и вспомогательные корпуса ушло 600 000 рублей[345]. Новые войска показали себя значительно лучше старой дворянской конницы, самовольно покинувшей лагерь под Смоленском летом 1633 г.[346] Казалось бы, надо теперь полностью переформировывать русскую армию по зарубежным образцам. Но дело, увы, не пошло.

«Кормовой немец» Лесли лично ездил в Германию нанимать солдат, однако не сильно преуспел, поскольку в тот момент Тридцатилетняя война была в самом разгаре, спрос европейских монархов на живую силу оказался велик и лучшие из лучших уже находились при деле. В Россию отправились лучшие из худших «легионеров» (как в современном футболе), причем за очень большие деньги[347]. Неудивительно, что после окончания войны с Речью Посполитой полки были в основном распущены, а служивших там иноземцев (средних и старших офицеров) выслали из России. «Видимо, сыграли свою роль финансовые причины[348], и правительство решило сэкономить казенные средства. Однако преимущества частей, строящихся по иностранному образцу, в сравнении со стрельцами были столь очевидны, что в ближайшие годы правительство возобновило организацию полков “нового строя”»[349]. В целом расходы на армию в XVII в. возросли раза в три[350]. Из-за большой финансовой нагрузки государство не слишком успешно пыталось совместить профессиональную службу с самоокупаемостью. Например, крестьян с южных рубежей страны записывали в драгуны без отрыва от производства. В своей деревне они худо-бедно выполняли «гражданский долг», но, когда их посылали в отдаленные города или в походы, служба становилась непосильной. «Чтобы облегчить службу, драгунам приходилось сдавать часть ее (треть или половину) другим лицам за деньги или за соответствующую часть своего земельного участка. В результате подобной операции драгун являлся на службу через год или два»[351]. Другим путем совмещения разных несовместимых подходов оказалось превращение иностранных наемников в помещиков. К 1670-м гг. сформировался земельный фонд, распределявшийся среди иностранцев[352]. Власти не столько улучшали старую военную систему, сколько «вливали новых людей в старые мехи». Да и старые люди тоже сохранялись. Помещикам, являвшимся на службу «с радостными слезами и желательными сердцами», государь добавлял землицы в украинских и заокских городах, в «диком поле» и в смоленских уездах, благо территория страны в ходе войн помаленьку расширялась[353].

Введение крупных разовых поборов вроде «пятой деньги» могло использоваться как экстраординарная мера, но в среднесрочной перспективе лишь усугубляло финансовые проблемы. Например, «пятина» 1633–1634 гг. дала на треть больше дохода казне, чем аналогичный сбор 1616–1617 гг. Однако народ тут же стал жаловаться на оскудение, которое почувствовало и государство. В ряде городов сократились таможенные и кабацкие доходы, поскольку вследствие оскудения «торгов не было, а на кабаке пит было некому»[354].

«Налоговиков» пытались стимулировать ценными подарками (сукнами добрыми, ковшами серебряными, соболями и куницами), но это, увы, не сильно помогало увеличению поступлений в казну с торговли и кабаков[355]. Порой «налоговое администрирование» превращалось в простое избиение посадских людей, как, например, в Зарайске в октябре 1647 г., но и такие драконовские методы не могли качественно поправить ситуацию[356].