Рынок наемников существовал в средневековой Европе, возможно, уже с X в. и был хорошо организованным, хотя небольшим[103]. Для найма большого числа вооруженных людей просто не имелось денег.

Качественный перелом в военной истории Западной Европы произошел, когда вместо отдельных наемников, «встраиваемых» в феодальную армейскую систему, стали формироваться специальные контингенты, основанные на совершенно ином принципе. Американский историк Уильям Мак-Нил назвал этот принцип военным предпринимательством и справедливо заключил, что оно возникло в Северной Италии на базе городов раннего Ренессанса[104]. В начале XIII столетия, т.е. именно в то время, когда в городах стали концентрироваться крупные ресурсы, появились и первые значительные группы наемников. Сначала в Генуе и Сиене, а к середине века и во Флоренции[105]. Состояли они зачастую из солдат, которые появились в Италии во время походов германских императоров за Альпы, но не ушли обратно, а предпочли зарабатывать себе на жизнь самостоятельно[106].

Если развитие огнестрельного оружия определялось не только наличием денег, но и темпами технического прогресса, а потому было растянуто во времени, то применение наемных войск шло синхронно с образованием капиталов. Воспользовавшись деньгами, горожане вместо того, чтобы всем вместе становиться под ружье, стали включать в свои отряды некоторое число профессиональных военных, служащих хозяину за деньги. Так, например, широкую известность получили в XIII в. каталонские и генуэзские арбалетчики, продемонстрировавшие способность побеждать рыцарскую конницу[107]. Ко второй половине столетия профессионалы стали уже заметной составляющей в крупных сражениях. Например, в битве при Монтеаперти (1260 г.) между сиенским ополчением, германскими рыцарями, а также флорентийскими гибеллинами с одной стороны и войском флорентийской коммуны – с другой, на стороне последней сражались 200 наемников-кавалеристов, набранных в Эмилии и Романии. С ними были заключены трехмесячные контракты. Через 17 лет (в 1277 г.) на флорентийской службе оказывается уже сотня англичан. К 1289 г. краткосрочные контракты превращаются в долгосрочные: сотня-другая набранных за деньги анжуйцев служит Флоренции на протяжении целых двух лет.

Еще Макс Вебер отмечал, что средневековые города в отличие от античных были ориентированы на торговлю и промышленность, а не на войну[108]. Конечно, эти города способны были до поры до времени обороняться с помощью народного ополчения, что показала, например, борьба Ломбардской лиги с Фридрихом Барбароссой[109]. Однако в условиях роста экономики и возникающей социальной дифференциации населения «гражданские смуты ослабляли оборону городов. Напряжение конфликта между двумя противоборствующими сторонами усиливалось частыми столкновениями интересов богатых и бедных, капиталистов и работников. В подобных условиях особое значение приобрела практика найма чужаков, которые должны были заменить граждан на войне»[110]. При этом доминирующие в городах кланы оказались удовлетворены возможностью иметь солдат за соответствующую плату. Богатым людям на них было проще опираться, чем на народную милицию[111]. Постепенно выяснилось, что наемник – лучший солдат, нежели банкир или торговец[112]. Богачи с радостью оплачивали привлечение целых армейских контингентов – лишь бы не сражаться самим. А по мере того, как военные кампании в Италии становились длительными, городские ополчения полностью вытеснялись наемниками. Не могли же предприниматели и ремесленники «вечно сидеть в гарнизонах за сотню километров от своего города»[113].

Наверное, последним энтузиастом, мечтавшим возродить городские ополчения в Италии, был Никколо Макиавелли, полагавший, что патриотизм важнее щедрой оплаты щита и меча профессионала. Ему, как сотруднику городской администрации, удалось опробовать свои взгляды на практике, но «патриоты» на поверку оказались небоеспособны. После этого эксперимента, покрывшего Флоренцию позором, ополчение ликвидировали[114]. С тех пор «население должно было платить налоги тому правительству, которое в данный момент оккупировало территорию его проживания. Если люди выполняли это условие, от них уже никто не требовал ненависти или бурной, самозабвенной радости по отношению к кому бы то ни было: от них требовалось лишь не путаться под ногами»[115]. Особенно у наемников.

Дополнительным фактором, повлиявшим на возрастание роли денег при организации войны XIII в., стало ведение боевых действий на сравнительно удаленной территории, что требовало транспортировки армии и дополнительных усилий по организации ее снабжения. Так, например, когда Карл Анжуйский, получивший в 1265 г. из рук папы Климента IV сицилийскую корону, вступил в борьбу с Манфредом Гогенштауфеном, он использовал заемные средства, предоставленные Сиеной и Флоренцией. Война завершилась для него успешно, однако в 1282 г. он Сицилию все же потерял. Для того чтобы отвоевать утраченное, Карл вновь использовал заем, который предоставила ему богатая флорентийская семья Аччайуоли[116].

Наемники активно использовались в XIII в. не только в Италии. Похожим образом развивалось дело и в другой торгово-ремесленной части Европы – в Нидерландах. Там инициатива в деле привлечения наемников исходила не столько от бюргерства, сколько от местных властителей, которые перестали опираться на одно лишь рыцарское войско, но стремились привлечь средства богатых фламандских и брабантских городов для того, чтобы нанять профессиональных военных. Война стала в этой ситуации дорогим делом. «Чтобы справиться с вызывавшимися ею расходами, для покрытия которых не хватало доходов с собственных доменов, князья обращались за помощью к городскому населению. Они требовали с него налогов или просили его гарантировать заключавшиеся ими займы. <…> В других случаях князья просили у городов безвозмездного дара (bede), на который те соглашались в обмен на обещание разных привилегий и вольностей»[117].

Крупный конфликт, разразившийся между королем Франции и графом фландрским Ги де Дампьером в конце XIII в., заставил последнего прибегнуть к использованию профессиональных военных. Рассчитывать на свое дворянство он практически не мог, поэтому войска, которыми располагал граф, состояли по большей части из немецких рыцарей и наемников, навербованных в Рейнской области. Французы также использовали наемников, хотя основа их армии была рыцарской. В битве при Куртре 11 июля 1302 г. рядом с французскими дворянами шли против фламандцев генуэзские арбалетчики и нанятые за деньги немецкие рыцари. Впрочем, это не спасло французов от поражения[118].

В ряде случаев нидерландские правители доплачивали своим вассалам за службу, превращая их отряды в частично наемные. Этот метод, с одной стороны, стимулировал вассала честно (не уклоняясь) воевать за своего господина, а с другой – позволял сразу получить большое число наемников, не собирая по отдельности разнообразных «джентльменов удачи». Подобная практика широко использовалась, например, в начале Столетней войны, когда герцог брабантский поддерживал англичан против французов. Он использовал для формирования армии собственных вассалов, дополнительно простимулированных деньгами, и усилил их наемниками со стороны[119].

Но вернемся в Италию. Если в XIII в. города нанимали солдат в основном индивидуально, то после 1330 г. использование целых наемных отрядов (так называемых компаний) стало главным отличительным признаком итальянских армий[120]. Любопытно, что первыми капитанами военных компаний в Италии были каталонцы[121], хотя на Пиренейском полуострове в это время регулярно оплачивались только отряды арбалетчиков и лучников[122]. По всей видимости, солдат уходил туда, где был платежеспособный спрос. С 1329 г. компании стали активно пополняться немцами, дезертировавшими из императорской армии[123], и младшими сыновьями разнообразных рыцарских семейств, которым не находилось пропитания в родных гнездах[124]. До середины XIV в. компании являлись временными формированиями: они то возникали для ведения боевых действий, то рассеивались, когда заканчивалось финансирование. Такой капитан, как Вернер фон Урслинген, смог, например, в 1342 г. собрать разнообразных наемников, рассеявшихся после окончания войны Флоренции с Пизой[125]. Но вскоре возникли крупные, стабильные структуры со своим именем: Компания Святого Георгия, Великая компания, Белая компания[126]. Порой компании представляли собой даже не группу отдельных солдат, а добровольное объединение сложившихся банд, достигнутое ради монополизации предложения на военном рынке и повышения цены своих услуг[127].

В 1360 г. в связи с заключением мирного договора, приостановившего на время Столетнюю войну, без работы осталось порядка 10 000 французских и английских солдат, причем 3000–4000 из них весьма профессиональных[128]. В результате на Апеннинах появилось множество опытных наемников, привлеченных богатствами итальянских городов, готовых платить за свою защиту[129]. Наконец, в 1376 г. впервые сформировалась компания, состоящая целиком из итальянцев и возглавляемая итальянцем Альбериго да Барбьяно[130]. Предложение услуг в сфере военного предпринимательства стало постепенно обгонять спрос.

Правда, преобразования обернулись не только достижениями, но и проблемами. Наемники не всегда «цивилизованно» обслуживали города, но и сами их грабили, если не имели контракта, а значит, средств к существованию[131]. Это стимулировало горожан скидываться на наем отрядов, чтобы те не сидели без дела, поддаваясь дурным мыслям. «К 1380 г. стихийно возникавшие “вольные компании” исчезли – города стали заключать контракты с капитанами, обязывавшимися за определенную плату нанимать подразделения»[132]. Одним из первых таких капитанов был англичанин Джон Хоквуд, долгое время служивший Пизе, Милану и Святому престолу в Риме, но затем (1377–1394 гг.) осевший на службе у Флоренции[133] и увековеченный благодарными горожанами на фреске в кафедральном соборе Санта-Мария-дель-Фьоре. После Хоквуда само мировоззрение командиров наемных отрядов поменялось. В XV в. «кондотьер уже считает себя не главарем банды, а генералом, которого восхваляют художники и писатели»[134]. Лучший пример – Бартоломео Коллеони, который под конец жизни стал одной из важных фигур в Венеции[135].

Для формирования военного предпринимательства большое значение имел не только платежеспособный спрос на охранные услуги, но и кредит, который могли получать кондотьеры в развитой банковской среде Северной Италии. Им ведь надо было содержать свои компании до тех пор, пока не придет очередной заказ. Например, в 1443 г. кондотьер Федериго Монтефельтро (правитель Урбино) использовал банкиров из Витербо, чтобы финансировать и оснастить свои войска[136]. Впрочем, авансировать содержание большой армии кондотьерам было тяжело, и богатые города все чаще стали напрямую нанимать солдат к себе на службу. Поскольку содержание отрядов становилось делом постоянным, потребность в кондотьере как военном предпринимателе исчезала. Теперь он все больше напоминал полководца, работающего в административной военной системе, а не на рынке. К середине XV в. такое положение дел сложилось в Милане, Венеции, Риме и Неаполе[137]. Среди таких полководцев появлялись уже не просто «джентльмены удачи», а солидные господа типа Федериго Монтефельтро, желавшие подработать «на стороне», поскольку им не хватало денег[138].

При всем значении итальянского военного предпринимательства надо заметить, что наемничество в качестве общеевропейского явления могло утвердиться лишь в ходе крупной войны. Как и в деле использования артиллерии, новатором при формировании наемных отрядов, составляющих основу большой армии, стал английский король Эдуард III. При нем Англия из третьесортной военной державы превратилась в сильнейшую нацию Европы[139]. Опыт военной службы за плату имелся в Англии примерно с 1100 г.[140] или уж, по крайней мере, со времен Генриха II (вторая половина XII в.), который ввел для финансирования армии специальный налог – щитовые деньги. Неплохой доход стали давать со временем экспортные пошлины на сырую шерсть[141]. Но это, по-видимому, не столько создало возможность формирования чисто наемного войска (как в Италии), сколько обеспечило ресурсы для дополнительного стимулирования ополченцев.

С 1181 г. призывать в ополчение можно было каждого свободного человека. Неудивительно, что при Эдуарде I (конец XIII – начало XIV в.) в войнах с Уэльсом и Шотландией участвовали большие отряды лучников (до 35 000 человек), получавших от короля плату. При этом сражались ополченцы каждого графства под командованием шерифов, а не феодальных сеньоров. Рыцарские ополчения также подчинялись констеблям и шерифам, а через них – лично королю. При необходимости такие отряды даже применялись для приведения к покорности крупных феодалов[142]. Последний раз феодальное ополчение в Англии созывали в 1327 г. Правда, в 1385 г. Ричард II попытался это сделать снова, но получилось у него плохо[143].

Эдуард III, опираясь на сложившуюся уже к его времени традицию, предпринял попытку синтезировать английский организационный опыт ведения войн с итальянскими финансовыми ресурсами, без которых невозможно было вторгнуться на континент и сражаться с такой крупной европейской армией, как французская. В ходе Столетней войны костяком войска стали вольные лучники, набранные из крестьян, снаряженные на государственный счет и находившиеся в зависимости лично от монарха. В начале войны среди 32-тысячной английской армии они составляли 20 000. Что же касается рыцарских отрядов Эдуарда, то они вообще оказались, по существу, наемными. Хотя капитанами, собиравшими рыцарей-наемников, были в основном английские нобили, а не кондотьеры-предприниматели итальянского типа, отряды эти подчинялись королю, а не отдельным феодалам[144]. Во французской же армии наемниками были генуэзские и каталонские арбалетчики[145], но в основном она строилась на феодальной основе, что стало одной из важнейших причин ее трагического поражения в битве при Креси в 1346 г.

Для обустройства в Англии армии нового типа король добился от парламента обложения священников, а также введения налога в размере девятой части от имущества населения[146]. С 1342 г. экстраординарные субсидии, выплачиваемые королю за счет средств, поступавших от таможенных пошлин на экспорт шерсти, стали постоянными. В целом налоговое бремя, возложенное Эдуардом III на Англию, превысило даже бремя, возложенное ранее Эдуардом I, а потому вызвало экономический кризис и массовое недовольство[147]. Кроме того, Эдуард III произвел крупные займы у флорентийских банкиров Барди (900 000 флоринов), Перуцци (600 000 флоринов) и Аччайуоли, что в конечном счете привело к их банкротству. Эдуард не смог отдать им позаимствованное[148]. По-видимому, война не принесла дохода, который позволил бы рассматривать ее в качестве выгодной деловой операции. Новый кредит пришлось брать у архиепископа Трирского под залог короны, которую изготовили Эдуарду для восшествия на французский трон[149]. Потребность в извлечении дохода, позволяющего окупить мероприятие, во многом определила характер военных действий, которые стали осуществлять англичане. Историками отмечается, что это была очень жестокая война. Она велась не только с рыцарями армии противника, как было принято в Cредневековье, но во многом – с народом. Англичане грабили французские города, но как им было их не грабить, когда война стала, по сути дела, коммерческим предприятием? На ее ведение одолжили деньги, и их требовалось отдавать с процентами. Боевые действия должны были не просто принести английскому королю земли. Они должны были дать определенную выручку. В Средние века грабить, естественно, можно было любого, кто слабее тебя[150], но все же рыцари как «стационарные бандиты»[151] предпочитали не резать курицу, способную принести им золотые яйца. Теперь же потребность в безудержном грабеже была, несмотря ни на какие «яйца», объективно обусловлена.

Поначалу дела в коммерческом плане развивались для англичан неплохо. Им удавалось получать значительную выручку от захвата денег, пленников и имущества. «Грабительские рейды английских войск по территории Франции и захват городов принесли большую добычу. В Англию, начиная с 1346 г., на кораблях доставлялись драгоценности, одежда, деньги. По словам Уолсингема, в Англии “теперь не было женщины”, не имевшей одежды, украшений, посуды из Кале и других французских городов. Во многих домах появились золотые и серебряные изделия из Франции. Серьезным источником доходов стали выкупы за богатых и знатных пленников, огромное число которых появилось в Англии после 1346 г. Возникла даже спекуляция пленными, их подчас неоднократно перепродавали и обменивали. Наиболее емко выразил новые ощущения англичан по этому поводу хронист Бертон после сообщения о взятии Кале: “И возникло тогда общее мнение народа, что, пока английский король будет завоевывать Французское королевство, они будут процветать. В противном случае и их положение ухудшится”»[152]. О том, что именно нужда в деньгах лежала в основе жестокости, с которой подошли к вторжению во Францию англичане, свидетельствует, например, тот факт, что герцогу Бургундскому удалось откупиться от грабежей и погромов. Получив деньги, Эдуард III согласился «мирно пройти» через Бургундию[153].

Франции надо было реагировать на поражения, и это обусловило трансформацию армии. Война со всеми ее неудачами постепенно заставляла французских монархов перестраивать войско, ориентируясь на привлечение наемников. Для этого, правда, не хватало средств. С 1294 г. французские короли старались облагать население дополнительными налогами, но собирать их было довольно трудно. По всей вероятности, из-за отсутствия информации о платежеспособности подданных. Для того чтобы решить этот вопрос, Филипп VI сделал фискальную опись приходов и очагов накануне своего фламандского похода 1328 г. Предполагалось ввести подымную подать (т.е. налог с каждого очага). Однако опись была проведена только в королевском домене[154]. В результате Франция встретила начало войны примерно с таким же бюджетом, какой был у нее раньше, тогда как данные по Англии показывают резкий рост экстраординарных доходов и займов в 1337–1340 гг. Вообще-то, сравнительно небольшая по численности населения Англия была значительно беднее Франции, но в эти годы ситуация выровнялась[155].

Отдельные оплачиваемые казной ленники имелись во Франции еще в XIII в., однако из-за отсутствия денег в бюджете они получали столь ничтожную плату, что ее можно было, скорее, счесть не оплатой профессиональных бойцов, а компенсацией походных издержек[156]. Наемники как таковые появились позже, именно в ходе Столетней войны. Поначалу во Франции призывали в районах боевых действий чуть ли не всех, кто мог носить оружие, но простолюдины сражались плохо, поскольку не умели и не любили воевать[157]. Вследствие этого короли Иоанн II Добрый и Карл V Мудрый сочли бесполезным с военной точки зрения – и опасным с политической – использование народных ополчений отдельных коммун. Они все чаще отдавали предпочтение найму арбалетчиков в Испании, Италии и Провансе, а также небольшим отрядам стрелков и павезьеров (щитоносцев, прикрывавших стрелков так называемыми павезами), которых присылали французские города[158]. Генуэзские и каталонские арбалетчики были в ту эпоху, пожалуй, наиболее эффективными солдатами, получавшими за свою службу плату, вдвое большую, чем простой пехотинец[159].

С середины XIV столетия стал впрямую заимствоваться итальянский опыт использования военных предпринимателей. Появились компании Бертрана Дюгеклена, Луи де Сансерра, Оливье де Клиссена, Овена Галла и др. Король заключал договор о найме с капитаном, имеющим свой отряд, насчитывавший от 50 до 200 человек (побольше во время военных кампаний, поменьше в тот период, когда боевые действия затухали). Но на военном рынке было еще слабое предложение, а самое главное – спрос на наемников трудно было подкрепить достаточным объемом бюджетных ресурсов. Поэтому король вынужден был по-прежнему прибегать в известной мере к помощи населения, а феодальная система построения армии в целом оставалась определяющей (хотя солдаты, которых приводили королевские вассалы, уже получали жалованье). Такого рода феодальный призыв сохранялся наряду с наймом примерно до конца XV в. не только во Франции, но и в других государствах Западной Европы – Германии, Дании, Кастилии. В проигранной французами битве при Азенкуре (1415 г.) по-прежнему доминировала феодальная организация армии[160].

Трагедия Азенкура поставила вопрос о способности французской аристократии выполнять свои традиционные обязанности по защите страны[161]. В результате значение наемников (особенно иностранных – шотландцев, ломбардцев, кастильцев, арагонцев) стало увеличиваться. Знать устала служить королю и смотрела, куда ветер дует, тогда как профессионалы обычно верно служили, если, конечно, им не забывали вовремя платить. Впрочем, появилась другая проблема. Ради заработка наемники не гнушались никакими дурными средствами. Иногда умудрялись брать деньги у обеих враждующих сторон. Хуже того, французские капитаны (как ранее итальянские) попеременно то бились за своего нанимателя, то разбойничали, объединяясь в так называемые бриганды и привлекая к себе неимущих, желавших зарабатывать деньги на большой дороге. Кроме них, страну грабили наемники, воевавшие раньше за Эдуарда (не только англичане, но и гасконцы, бретонцы, испанцы, германцы), однако переставшие получать от него плату. Разбойничали они, понятно, не в Англии, а по месту своего постоянного пребывания. Иногда даже специально уходили от капитана в «свободный поиск» ради наживы. В целом, согласно оценкам, три четверти Франции оказались во власти бриганд, членов которых здесь прямо называли живодерами[162]. Поэтому вскоре зародилась мысль о необходимости платить солдатам в походе, чтобы они сражались, и платить в период между походами, чтобы они не грабили королевство. Карл VII систематически внушал эту мысль провинциальным штатам, убеждая вотировать налоги, которые предпочтительнее грабежа[163].

Собственно говоря, именно при Карле VII произошел качественный перелом в военном деле. Ордонансом 1439 г. сеньорам было запрещено держать своих собственных воинов и облагать ради этого население, а ордонансом 1445 г. крестьянам повелели выделить с каждых 50 очагов одного лучника, которого должны были обучить военному делу[164]. В 1445–1446 гг. были созданы так называемые ордонансные роты (компании) в количестве 1800 «копий». Каждое «копье» состояло из шести человек – конного латника (жандарма), двух приданных ему лучников, двух слуг и оруженосца. На протяжении четверти века численность рот была постоянной, но затем стала быстро расти, составив в конечном счете почти 3000 «копий». К концу XV в. французская монархия содержала на службе постоянные войска численностью от 20 000 до 25 000 человек (включая гарнизоны крепостей), тогда как в XIV столетии постоянное ядро армии в мирное время составляло лишь 2000 солдат. Именно благодаря ордонансным ротам Карл VII отвоевал страну у англичан, а Людовик XI победил бургундского герцога Карла Смелого. При этом бриганды, не принятые на государственную службу и не вошедшие в состав ордонансных рот, расформировывались, а сопротивление недовольных этим солдат жестко подавлялось. Таким образом, были побеждены не только враги внешние и внутренние, но также разбойники[165].

Конная жандармерия французской армии состояла на 60–70% из национальной аристократии и на 15% из иностранцев[166]. С наймом пехоты дело обстояло сложнее. В нее набирали авантюристов по большей части из Гаскони и Пикардии с помощью специальных капитанов, получавших за это комиссионные. Пехотинцев вооружали пиками, алебардами и аркебузами. Поскольку собственной живой силы не хватало, долгое время прибегали к найму иностранцев – немцев, швейцарцев. Это было разорительно для государства. Про швейцарцев в те годы писали: «Они запрашивают столь большие деньги, причем столь необоснованно, что почти невозможно их удовлетворить»[167].

Бургундия, в отличие от Франции, хоть и имела сравнительно сильную артиллерию[168], но слишком запоздала с ордонансными ротами. Их сформировали лишь в 1470 г.[169] Феодальная же армия, по свидетельству крупного государственного деятеля XV в. Филиппа де Коммина, представляла там ужасающее зрелище. Вот как описывает он сражение 1465 г., виденное собственными глазами: «Бургундские кавалеристы прорвали ряды собственных лучников – цвет и надежду армии, не дав им возможности ни разу выстрелить, и ринулись вперед. Примерно из 1200 этих кавалеристов не более 50, как я полагаю, умели держать копье наперевес и от силы 400 были в кирасах, а слуги все были невооруженными, поскольку долгие годы не знали войны. Наемных же солдат Бургундский дом не держал, дабы не отягощать народ налогами»[170]. Дом этот, в конце концов, рухнул под ударами Французского дома, изрядно отягощавшего народ фискальным бременем.

Успехи в переводе армии на наемный принцип зависели прежде всего от финансового состояния государства. Король Франции постоянно взимал с населения два ключевых налога – прямой поземельный (талья) и косвенный на соль (габель). Первый появился с конца 1380-х гг., второй – с середины XIV в. Но средств все равно не хватало. Поэтому регулярно (один или два раза в год) король обсуждал с депутатами Генеральных или провинциальных штатов выделение специальной помощи (эда) для ведения войны. Для того чтобы ее собрать, дополнительно облагались налогом важнейшие товары, особенно скот, во многих городах королевства[171]. «Война велась в виде отдельных походов, и средства для нее королевская власть собирала с помощью отдельных налоговых кампаний, для каждой из которых вводили особые правила и разные органы для обложения и сбора. <…> Каждый налог представлял собой единое целое со своим названием, своей суммой, своей датой»[172]. Таким образом, сложилась, по выражению Егора Гайдара, своеобразная «демократия налогоплательщика»[173], когда депутаты каждый раз решают, заинтересованы ли они выдать королю очередной транш. С наступлением мирного времени или при переходе от войны «отечественной» к войне захватнической настроения налогоплательщиков менялись, и они прятали кошельки. Депутаты не могли отказать королю в талье, но имели право усомниться в целесообразности предоставления дополнительной поддержки. А некоторые крупные регионы (Бургундия, Прованс, Лангедок) могли обсуждать с королем вопрос о том, как распределят их деньги, пойдут ли они на те цели, которые важны для самих плательщиков[174].

Под воздействием военных потребностей французские финансы изменились радикальнейшим образом. «Если в 1330-х гг. половина дохода Филиппа VI поступала с королевского домена, то к концу XV в. эта доля сократилась до 2% сильно увеличившегося бюджета»[175]. Но хотя налоговое бремя во Франции при Людовике XI было самым большим среди всех европейских регионов[176], денежных средств все равно не хватало. Из-за недостатка средств военная реформа то останавливалась, то даже откатывалась назад. Так, Людовик XI распустил вольных лучников, принудительно набираемых среди гражданского населения по принципу «один рекрут на пятьдесят семей»[177], заменив их дорогостоящими швейцарскими наемниками и местными пехотинцами. Но эти первые пехотные полки не пережили восшествия на престол Карла VIII и тех сокращений бюджета, на которые пришлось пойти французской монархии. Неудивительно, что в 1488–1492 гг. во время войн с Бретанью и Максимилианом Габсбургом французская пехота вновь состояла из вольных лучников, а также нескольких рот швейцарцев и отрядов, набранных в Пикардии, Нормандии или Гаскони только на время кампании[178]. Вольные лучники сильно уступали наемникам, поскольку им не хватало умения, а кроме того, они дрались не за плату, а за право не платить налоги. Это подрывало бюджет королевства и не обеспечивало должного военного профессионализма[179].

В дальнейшем, когда начались итальянские войны (1494 г.), у Франции опять появилась сильная армия, которую высоко оценивал историк и мыслитель XVI в. Франческо Гвиччардини: как по качеству артиллерии, так и по живой силе[180]. Для финансирования армии были введены новые налоги, которые в совокупности с займами позволили довести общую численность бойцов до 40 000 человек (из них три четверти составляли наемники) и оснастить их огнестрельным оружием. Но стоило войнам окончиться, как при Людовике XII фискальное давление государства вновь снизилось. Следующую сорокатысячную армию довелось собрать только Франциску I в 1515 г. для очередного похода в Италию[181]. Более половины в ней составляли немецкие наемники, поскольку национальной пехоте во Франции не слишком доверяли из-за провала эксперимента с вольными лучниками[182]. Неудивительно, что стоимость содержания армии непрерывно росла. Если в 1515–1516 гг. Франциску I нужно было 7,5 млн турских ливров, то в 1536–1538 гг. – уже 15 млн[183].

Несмотря на демократию налогоплательщика, общая тенденция, начиная с Людовика XI, оформилась достаточно четко – налоговое бремя увеличивалось. При Людовике XII королевские доходы росли в среднем на 2,38% ежегодно, при Франциске I – на 1,44%, при Генрихе II – на 5,7%[184]. В кризисной ситуации, когда расходы были особенно велики, а налоги собрать толком не удавалось, Франции приходилось прибегать к экстраординарным способам аккумулирования ресурсов. Франциск иногда занимался своеобразным шантажом, вынуждая богатые города предоставлять ему субсидии под угрозой обложения дополнительными сборами. Города в ответ торговались, порой снижали суммы, но все же раскошеливались. Не менее жестко монарх обходился с церковью. В 1522 г. он наложил лапу на ее ценности. В частности, присвоил три или четыре золотых статуи апостолов из собора в Лане (серебряные, правда, оставил)[185]. Американский историк Джеймс Вуд собрал данные о финансировании королевской армии за один трудный месяц (октябрь 1568 г.) эпохи религиозных войн. Выяснилось, что для сбора денег использовалось 24 различных источника, причем лишь 26% финансирования приходилось на налоги. 29% средств поступало от продажи должностей и земель королевского домена, а около трети приходилось на займы[186]. Долговое бремя было очень тяжелым. Еще Франциск одалживал деньги у 124 кредиторов, среди которых 87 были итальянцами, по большей части обосновавшимися в Лионе. Когда отношения с ними ухудшились, король стал брать деньги у своих – парижских купцов и налоговых чиновников, которые при нехватке средств в казне просто докладывали туда собственные, а возмещали себе ущерб доходами следующих лет, еще больше вгоняя страну в долговой кризис[187].

Наемная армия ложилась тяжким бременем даже на самые богатые европейские страны XV–XVI вв. Дипломат XVI в. Бернардино де Мендоса отмечал, что «победу одерживает тот, кто изыщет последний эскудо»[188]. А историк Роджер Осборн даже сделал радикальный вывод: «Войны, как правило, прекращались не в результате окончательного поражения или триумфа, а потому что у враждующих сторон иссякали денежные ресурсы»[189].

И все же успехи Франции на завершающем этапе Столетней войны обусловили демонстрационный эффект, благодаря которому разные страны Европы стали переходить к постоянно функционирующим наемным армиям. Теперь монархи стремились собирать их не для отдельных кампаний, а для постоянной службы.

Когда Генрих Тюдор, претендовавший на английский трон во время войны Роз, обратился за помощью к французскому королю, Карл VIII (тогда еще совсем мальчишка) сразу посоветовал сформировать армию из наемников. Для этого он выделил Генриху большую субсидию, а кроме того, Тюдор еще занял денег у купцов Руана и Барфлера. Наняли 4000 солдат, большей частью французов. Именно этот контингент позволил совершить высадку на острове и начать борьбу. Лишь позднее армия будущего Генриха VII обросла перешедшими на его сторону вассалами и земляками-валлийцами. Ричард III заклеймил позором изменника, приведшего французов на родную землю, но это не спасло его от поражения[190].

Английская армия, правда, надолго осталась маленькой из-за островного положения страны, которой не могли угрожать агрессоры. Но на континенте масштабы перевооружения и переструктурирования были иными. «Вся Европа отныне повторяла опыт маленькой итальянской мультигосударственной системы»[191]. Он радикально изменил армии к началу XVI в. «Во многих странах Запада появилась пехота, очень непохожая на воинов, традиционно использовавшихся на протяжении всего Средневековья. Она состояла из больших групп пехотинцев, получивших определенную воинскую специальность и хорошо обученных»[192]. К этому надо добавить еще и то, что армии той эпохи не имели национального характера. Рынок наемников позволял привлекать квалифицированных солдат туда, где имелись ресурсы. Даже в многонаселенной Франции армия, сражавшаяся при Мариньяно (1515 г.), состояла преимущественно из немецкой пехоты[193]. А в битве при Павии (1525 г.) у короля под ружьем стояло 10 000 швейцарцев, 4000 немцев, 5000 французов и 7000 итальянцев. Имперская армия строилась похожим образом: 16 000 испанцев и немцев плюс 1000 итальянцев[194]. Даже в середине XVI в. французская армия на 70% оставалась составленной из иностранцев (8000 германских кавалеристов плюс более 20 000 германских и швейцарских пехотинцев). Правда, в годы религиозных войн (1562–1575 гг.) доля французов среди солдат увеличилась с 62 до 88%[195]. Но в других странах Европы без иностранцев на военной службе обойтись было значительно труднее. Поэтому, скажем, имперская армия, размещенная в Италии в 1530 г., включала 14 000 итальянцев, 8000 немцев и 6000 испанцев. В дальнейшем соотношение наций менялось в зависимости от того, где шли бои, но интернационализм армии сохранялся все время[196]. Это, естественно, приводило к оттоку денег за рубеж из Испании, начинавшей тогда богатеть благодаря поступлениям золота и серебра американских колоний.

Ярчайшим образцом наемников нового типа, постоянно продававших свой меч (точнее, пику и алебарду) за границей, были швейцарцы, издавна обладавшие неплохим опытом военных действий по защите своих горных кантонов от агрессии со стороны[197]. В начале XVI в. их привлек к себе на службу миланский герцог Лодовико Сфорца. Хорошее финансирование позволило группе влиятельных капитанов набрать войска в кантонах, где не имелось стабильных доходов. По некоторым оценкам, наемник получал тогда примерно столько же, сколько хороший городской мастер, и раза в два больше скромного аграрного труженика[198]. Однако у Милана в конечном счете не хватило ресурсов для противостояния с мощными соседями (Францией и Испанией), поэтому швейцарцы его не спасли. Но в дальнейшем они активно привлекались на службу к различным государям. Похожим образом обстояло дело и с другими горными народами Европы – воинственными и в то же время безработными, а потому желающими найти военную службу: «Все или почти все горы имеют свои “швейцарские кантоны”»[199]. Война постепенно переставала быть делом элит. Хорошим солдатом мог стать любой простолюдин, но только в том случае, если был хорошо подготовлен.

Во второй половине XV в. только богатая Венеция имела постоянную наемную армию, сопоставимую с французской и бургундской по численности и силе – 8000 человек[200]. Но затем ситуация стала быстро меняться. В первую очередь в Испании, которая вступила в военное соперничество с Францией.

Кастильские финансы находились в это время в довольно сложном состоянии. В XIV в. кортесы давали согласие на сбор налога для финансирования войны с Арагоном, но затем королевские доходы снижались и к 1470-м гг. вдвое уступали английским, которые, в свою очередь, были существенно меньше французских[201]. По сравнению с 1400 г. фискальное бремя в Кастилии снизилось примерно в четыре раза[202]. Но вскоре ситуация изменилась. Трансформация началась в ходе войны с арабами за Гранаду (1492 г.). В ней участвовали все традиционные феодальные силы: и королевские люди, и дружины испанских грандов, и кавалеры духовно-рыцарских орденов. Однако при этом появилась новая тенденция. Поход на Гранаду представлял собой что-то вроде Крестового похода. Поэтому римский папа с 1482 г. фактически выделял средства на формирование испанской армии (уступая доход от индульгенций католическим королям), а также предоставлял льготы при уплате десятины тем частным лицам, которые спонсировали «крестоносцев». Порядка трех четвертей общей суммы, необходимой для войны, было получено с помощью Святого престола. На эти деньги, а также на итальянские кредиты были наняты швейцарцы, французы, немцы, англичане, численность которых вскоре стала существенно больше численности феодальных сил. В начале XVI в. появились и чисто кастильские наемные полки (терции), сформированные преимущественно из благородных идальго. В основе реорганизации армии лежала деятельность знаменитого полководца Гонсало Фернандеса де Кордовы («Великого капитана»). Терции были сравнительно немногочисленны, но весьма эффективны в бою. Каждая состояла из 10 компаний по 300 человек, причем две компании формировались из стрелков-аркебузиров. Среди остальных бóльшую часть контингента составляли бойцы, вооруженные пиками, меньшую – короткими мечами[203]. Терции Гонсало де Кордовы, основанные на жесткой дисциплине, были одним из первых примеров той рационализации военных действий, о которой писал Макс Вебер[204].

Объединение двух пиренейских королевств в результате брака Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского заметно расширило финансовую базу государства. В Арагоне были сильные кортесы, противостоявшие монарху, но зато это государство контролировало богатые средиземноморские города Барселону и Валенсию, а также Неаполитанское королевство на Апеннинах, где централизованное управление позволяло аккумулировать ресурсы без ограничений со стороны парламента[205]. Тем не менее денег для армии, расположенной в Италии, не хватало, и солдаты временами начинали жить за счет местного населения (на «вольном постое»), приводя его в ужас своими непрекращающимися грабежами[206].

В Священной Римской империи становление новых воинских отрядов шло медленнее, поскольку для их найма постоянно не хватало денег. Еще в XIII в. Рудольф Габсбург грустно шутил, что ему нет смысла нанимать имперского казначея, поскольку в казне – лишь мелкая монета[207]. Германия, в отличие от Франции, не стояла перед лицом английской угрозы и, в отличие от Испании, не должна была решать задачу Реконкисты. Поэтому император не мог убедить сословия в необходимости скинуться на формирование новой армии. Максимилиан I Габсбург приступил к формированию профессиональных отрядов ландскнехтов в 1486 г. Этот император представлял собой яркий тип переходной фигуры – от храброго рыцаря, воина Средних веков к профессиональному пехотинцу, солдату нового типа. «При нем нобили стали делать армейскую карьеру, а простые солдаты получили шанс стать благородными господами»[208]. И это само по себе формировало ландскнехтов как некую новую корпорацию. Если в основе швейцарской воинской сплоченности лежала земляческая солидарность (общее происхождение из одного кантона), а единство испанских идальго, сражавшихся плечом к плечу в терции, покоилось на общности католической веры, то ландскнехты заложили основы современной армейской корпоративной солидарности. Именно для немцев военная карьера являлась, как правило, результатом индивидуального выбора. И этот выбор порождал их переход в новое качество. Нельзя сказать, что они просто служили за деньги. Тем более нельзя сказать, что они сражались за веру или за родину, которая была тогда еще весьма абстрактным понятием. Ландскнехты делали карьеру чести и тем походили на офицеров будущего[209].

Максимилиана прозвали отцом ландскнехтов, настолько он обожал свое новое детище. Подопечные императора показывали неплохие результаты и, в частности, овладевали аркебузами (а затем и мушкетами) быстрее знаменитой швейцарской пехоты[210]. Но в Аугсбурге (1500 г.) рейхстаг ограничил императора в правах, чтобы тот не транжирил бюджет понапрасну. Максимилиан продолжал произносить перед курфюрстами, князьями и делегатами пламенные речи, взывая к их германской гордости, однако тем временем столь любимые императором ландскнехты разбегались из-за нехватки средств на их содержание. В Империи даже в начале XVI в. продолжала действовать старая (исчезнувшая в Италии после 1380 г.) система заключения временных договоров с кондотьерами (типа знаменитого Франца фон Зиккингена), которые то собирали войска, когда им платили, то распускали их, когда деньги у нанимателя кончались. Постоянная армия оставалась сравнительно небольшой и состоящей преимущественно из швейцарцев, чей профессионализм не вызывал сомнений[211]. Коренная трансформация войска произошла лишь при внуке Максимилиана Карле V, объединившем испанскую корону с императорской. Он, в частности, сумел убедить рейхстаг в необходимости сбора военного налога из-за усилившегося турецкого давления на имперские земли: как и в других европейских странах, демократия налогоплательщика сработала именно при возникновении реальной угрозы[212]. Однако и здесь все было непросто: Шмалькальденская лига, объединившая протестантских князей и города, поддержавшие реформацию, соглашалась помочь императору против турок лишь в обмен на свободу вероисповедания[213].

Другим важнейшим источником финансирования армий, сражавшихся на территории Империи, стало привлечение Габсбургами во все большем объеме кастильских, нидерландских и неаполитанских ресурсов. С 1529–1533 гг. по 1549–1553 гг. субсидии, предоставленные разными парламентами, увеличились в реальном выражении на 42% в Нидерландах, на 49% – в Кастилии и на 73,5% – в Неаполитанском королевстве. В целом за этот период Нидерланды дали императору примерно 10,5 млн испанских дукатов, Кастилия – 9,3 млн, а Неаполь – 5,7 млн[214]. Неудивительно, что армия с таким финансированием значительно окрепла. К 1560-м гг. Испания в финансовом плане превзошла даже небедную Францию и стала самой богатой страной Европы[215]. Но деньги при этом как будто сыпались в бездонную яму. Карл постоянно страдал из-за того, что расходы на армию превышают доходы: «Ох уж мне эта война из-за Пармы, черт бы ее побрал! Она разорила меня: все деньги из Индий почти что уже израсходованы, и я не знаю, чем я расплачýсь за свое траурное платье!» А одновременно надо было еще воевать и с немецкими протестантами: «Я со всех сторон нахожусь в таком стесненном положении, в такой нужде, что, если немцы вздумают чисто по неразумию своему напасть на меня, мне ничего более не останется, как бросить и топорище вслед за топором»[216].

Стоимость содержания войска возрастала буквально с каждым десятилетием. Если Шмалькальденская война 1547–1548 гг. стоила Карлу примерно 2 млн флоринов в год, то война против Франции в 1550-х гг. была уже в два раза дороже. А расходы 1590-х гг. оцениваются в среднем по 9 млн флоринов ежегодно. «Если сравнить стоимость содержания войск Его Величества со стоимостью тех, что сражались за Карла V, – писал чиновник эпохи Филиппа II, – то обнаружится, что в расчете на ту же численность требуется в три раза больше денег, чем раньше»[217]. Филиппу, правда, сильно помогало сводить концы с концами серебро, поступавшее с американских рудников, тогда как в эпоху Карла роль заокеанских поставок еще не была столь велика. Чтобы свести концы с концами, Карл, так же как и Франциск, активно прибегал к займам. Причем кредитовался он сразу в четырех местах: в Аусбурге у Фуггеров и Вельзеров, в Генуе у семей Гримальди, Спинола, Джентиле и некоторых других, в Антверпене, где Фуггеры размещали ценные бумаги, а также непосредственно у себя в Испании[218]. Если в 1520–1532 гг. Карл одолжил 3–4 млн дукатов, то в 1552–1556 гг. – уже 9 млн[219]. При этом до тех пор, пока налогоплательщики раскошеливались, Карл не знал проблем с кредитом.

Правда, ко второй половине XVI в. регионы державы Габсбургов перенапряглись в финансовом отношении. В Нидерландах фискальное бремя спровоцировало революцию. В Неаполе столь радикальных последствий не было, но доля военных расходов в бюджете королевства сократилась в связи с необходимостью обслуживания государственного долга. Максимальной милитаризации финансов удалось достигнуть в 1570-х гг., когда в Средиземноморье остро ощущалась турецкая угроза. Но к началу XVII в. Неаполь фактически перестал быть серьезной ресурсной опорой державы[220].

Что же касается Германии, то она и в XVII в. в ходе Тридцатилетней войны не могла толком выстроить военную систему нового типа. Имперский полководец Альбрехт Валленштейн формировал армию за свой счет: примерно так, как делали в свое время итальянские кондотьеры. Но поскольку у императора Фердинанда II не хватало средств нанять эту армию, Валленштейн фактически перевел ее на самоокупаемость за счет грабежей и контрибуций, взыскиваемых с местного населения. Такая политика привела, в частности, к разграблению Магдебурга и чудовищной резне горожан, что во многом обусловило будущие военно-политические неудачи Империи[221].

Итак, мы видим, что, поскольку возможности формирования наемного войска в полной мере определялись экономическими возможностями государства, европейские монархи оказались при выстраивании армейских структур как бы в разных весовых категориях. Тот, кто мог опираться на развитое городское хозяйство и послушные парламенты, получал заведомые преимущества. Тот же, кто сталкивался со строптивыми налогоплательщиками или управлял бедными аграрными территориями, становился в военном отношении «легковесом». Ему трудно было профинансировать привлечение наемников, оснащение их вооружением и создание необходимых фортификационных сооружений.

Более того, не исключено, что даже в большей степени, чем от нехватки налоговых поступлений, страдали «легковесы» от отсутствия доступа к кредиту, на важность которого для ведения войны справедливо указывал Чарльз Тилли[222]. Теоретически, возможно, бедные монархи и способны были собрать со своих территорий значительные суммы. Особенно в урожайные годы, когда положение дел в сельском хозяйстве оказывалось достаточно благоприятным. Но ведь для содержания наемного войска деньги нужны не теоретически, а практически, т.е. в данный момент и в данном месте. Война идет не только в период благоприятной сельскохозяйственной конъюнктуры. Противника не попросишь подождать со вторжением до нового урожая. Кроме того, война обычно за короткий период потребляет ресурсы, накапливаемые экономикой в течение долгого времени. Наемнику перед ответственной битвой не скажешь, что жалованье, мол, будет выплачено в течение трех или пяти лет после победы, да и то при условии успешного сбора податей. Эффективные военные действия предполагают возможность быстрого аккумулирования финансовых ресурсов с помощью кредита в нужный момент времени, а затем уже постепенное утрясание вопроса о выплатах с кредитором в течение нескольких лет или даже десятилетий. С ним, в отличие от наемника, можно торговаться. Можно даже объявить дефолт и вообще не заплатить банкиру. Это, в принципе, чревато неприятными последствиями, но, во всяком случае, к моментальному краху не приведет. А вот попытка не заплатить войску накануне сражения может обернуться полным крахом уже на следующий день. «Секрет относительного финансового успеха Карла V состоял не в использовании ординарных доходов, поступавших в казну, но в том, что он конвертировал их в фонд для выплаты процентов кредиторам»[223].

Итак, без кредита большая война с использованием наемных армий полностью исключена. Однако заем можно получить только в условиях развитой городской культуры. Здесь даже бескрайние поля и обильные нивы не помогают. В аграрной экономике чрезвычайно трудно мобилизовать ресурсы, необходимые для кредита.

Из этого не следует, правда, что преимущества автоматически получают государи тех стран, в которых процветают торговля и ремесла. При определенных условиях монарх способен получить кредит за границей. Лишь бы кредитор имел основания считать, что у заемщика рано или поздно появятся средства для погашения займа. Английский монарх, как мы видели, одалживал деньги в XIV в. у флорентийцев, а испанский в XVI столетии – у аугсбуржцев и генуэзцев, причем последние даже аккумулировали средства на международном финансовом рынке. Механизм сей худо-бедно срабатывал, несмотря на большие проблемы, возникшие у некоторых кредиторов по причине «сиятельнейших дефолтов».

Но в любом случае богатые банкиры и расточительные государи должны, условно говоря, существовать в рамках одной культуры. Они должны знать друг друга, общаться между собой, «играть в военную экономику» по одним и тем же правилам. Они должны, наконец, находиться друг от друга на относительно умеренном расстоянии, преодолеваемом за дни или недели, но не за месяцы или годы, поскольку в последнем случае никакие дела вести невозможно.

Как воевать при пустом кармане?

Разобравшись в основных вызовах, которые возникали у европейских государств в связи с радикальными преобразованиями в военном деле, можно теперь взглянуть на то, насколько способны были с ними справиться Московия и другие восточноевропейские государства. Среди них хорошую финансовую базу имела лишь Венгрия благодаря месторождениям благородных металлов, большому королевскому домену и стабильной налоговой базе. Конфликты между монархами и знатью в Венгрии обычно разрешались в пользу короля, тогда как, скажем, в Польше – в пользу магнатов. Поэтому польское государство было небогато, как небогаты были и государства скандинавские[224]. На основе изучения финансов разных стран историк Крис Уикхем сделал вывод, имеющий большое значение для дальнейшего анализа: «Чем больше ресурсов – любого происхождения – было у правителя, тем более широкие возможности перед ним открывались. От уровня ресурсов напрямую зависели внутренняя инфраструктура и политическое единство европейских держав»[225]. Тем, кто имел мало денег, воевать становилось чем дальше, тем тяжелее, а кроме того, государям таких стран трудно было держать в повиновении знать[226].

Обратившись к состоянию дел Московского государства, мы видим, что оно находилось в чрезвычайно неблагоприятном для построения наемного войска положении. Долгое время татарские набеги и периферийность положения страны по отношению к европейским центрам развития («кострам процветания», по выражению Броделя) тормозили развитие городов и накопление богатств. Подробному анализу этого положения дел я посвятил книгу «Почему Россия отстала?»[227]. Теперь мы подходим к вопросу о том, почему подобная отсталость оказалась столь важной для судьбы страны и почему она обусловила такую трансформацию институтов, которая создавала для нашего общества проблемы на протяжении нескольких столетий. Налогооблагаемая база московских государей в условиях общей бедности была довольно хлипкой. Наши абстрактные представления о богатстве Руси, о ее хлебах, лесах, мехах и медах не слишком соответствуют реалиям того времени, когда требовалось обращать все это в звонкую монету, пригодную для найма эффективно функционирующего войска. Европейский рынок капитала для наших государей фактически не существовал, а слабый кредит русских купцов не мог служить основой для системы государственного займа, хотя Василий II брал взаймы у московских гостей и торговцев суконной сотни. Основным кредитором в Московии были не горожане, а монастыри, одалживавшие деньги даже князьям. Но в целом они, скорее, вытягивали ресурсы из казны, нежели кредитовали ее. Московские государи (особенно Иван Грозный) поддерживали монастыри деньгами, усугубляя свое и без того нелегкое финансовое положение[228]. При этом в Московском государстве, так же как на Западе, бесконечно сохранять старую военную систему было невозможно. Особенно после того, как пало татаро-монгольское иго и фронт был повернут в противоположную сторону – туда, где находился сильный противник, реформировавший армию.

Русские земли, возможно, в наибольшей степени среди всех европейских земель могли ощутить на себе проблему неэффективного функционирования средневековой военной системы[229]. Особенно в ситуации, когда требовалось мобилизовать крупный контингент для борьбы с мощным агрессором. В Киевской Руси, как и в соседних восточноевропейских странах – Польше, Чехии, Венгрии, государи могли содержать «Большие дружины» (до тысячи и даже больше человек) в той мере, в какой использовали их для грабительских походов и сбора дани. Однако с XII в. ситуация стала меняться. Отдельные князья уже не обладали такими возможностями по сбору дани, какие были у Владимира Святого или Ярослава Мудрого, и содержали дружины, насчитывавшие, по-видимому, лишь десятки воинов[230]. При этом с XI в. возникает боярское землевладение. Связь дружинников с князем ослабевает. Они становятся боярами, имеющими собственный мирный источник дохода помимо совместных боевых действий и сбора дани[231].

Татаро-монгольское нашествие княжества Древней Руси встретили все по отдельности, не сумев противопоставить единой силе Батыя свою единую силу. Данная проблема зачастую трактуется у нас лишь с морально-этической точки зрения. Многие авторы, начиная с создателя трагического «Слова о полку Игореве»[232], обращают внимание на неумение князей жить дружно, на распад старинных братских отношений, на неспособность отбросить мелкие внутренние дрязги ради совместной борьбы с опасным противником. Однако при всей важности моральных аспектов следует отметить, что сопротивление нашествию трудно было оказать по совершенно объективным причинам. Средневековое войско не способно к быстрой мобилизации. И даже если бóльшая его часть находит возможность выступить против врага, велика вероятность того, что отдельные его части не сумеют вовремя оказаться в нужном месте в нужное время. Скорее всего, даже в случае, если бы князья значительно лучше относились друг к другу, русские земли в целом постигла бы примерно та же участь. Если в целом Европа, как отмечалось выше, могла себе позволить в военном отношении «роскошь» феодализма по причине отсутствия достаточно сильного противника, то для русских земель эта «роскошь» обернулась трагедией.

У нас нет возможности осуществить эксперимент и выяснить, что было бы, если бы нашествие еще в XIII в. встретила единая хорошо организованная армия. Однако применительно к XIV столетию мы можем провести весьма показательное сравнение. Хороший пример того, как функционирует войско, построенное по средневековому принципу, какие проблемы оно способно решать, а какие не способно, дает нам история с князем Димитрием Донским, который за два года (1380–1382) прошел путь от великой победы до большого провала.

Формально великий князь имел полное право на поддержку удельных князей в случае войны. «Если старший сядет на коня, то и младшие обязаны также садиться на коней; если старший сам не сядет на коня, а пошлет в поход одних младших, то они должны идти без ослушания. <…> Младший обязан посылать своих воевод с великокняжескими воеводами вместе, без ослушания»[233]. Коли смотреть лишь на эти формальные условия, средневековое войско представляется вроде бы достаточно эффективным. Однако реальное функционирование системы у нас, как и на Западе, сильно отличалось от того, что было записано на бумаге[234]. Причем происходило это как по объективным причинам (техническая невозможность быстро мобилизовать свои силы и привести их в нужное место), так и по субъективным (нежелание выполнять свои обязательства из-за разных обид). Готовясь вести армию на Куликово поле для сражения с Мамаем, Димитрий Иванович не только собрал москвичей, но также «послал за полками и к князьям подручным – ростовским, ярославским, белозерским; есть известие, что князь тверской прислал войско с племянником своим Иваном Всеволодовичем холмским»[235]. В Коломне, где был армейский сборный пункт, появились полки коломенский, владимирский, костромской, переяславский. Сражаться явились даже два иноплеменных князя – Андрей и Димитрий Ольгердовичи. Позднее к войску присоединился Владимир Андреевич серпуховской[236]. Хотя Димитрия Ивановича не поддержал князь рязанский Олег, слишком боявшийся татар из-за пограничного положения своих земель, войско в целом удалось на славу. Оно было многочисленным и боеспособным, что в конечном счете обусловило успех на Куликовом поле.

В современной войне подобная сокрушительная победа, наверное, стала бы основой других, последующих побед. Но в XIV в. все сложилось по-иному. Князья разошлись по своим уделам. Вновь быстро мобилизовать их оказалось невозможно. Когда в 1382 г. на Москву пошел хан Тохтамыш, Димитрий Донской вынужден был бросить свой город и отправиться собирать полки. Тем временем Тохтамыш разорил Москву, а также ряд других городов и благополучно ушел восвояси[237]. Таким образом, мы видим, что невозможно было вести крупную войну без постоянного войска, находящегося в подчинении князя и способного к быстрому развертыванию. Даже большой успех в одном сражении мог быстро обернуться поражением в войне, причем вне зависимости от доблести великокняжеских полков. Кроме того, самые сильные соперники великого князя играли в собственную игру: либо стремясь занять его место (тверской князь), либо опасаясь вступать в конфронтацию с татарами (рязанский). Отдельные бояре при этом могли прервать службу у своего князя и перейти к конкуренту, если решали, что это выгоднее, или если чувствовали обиду.

Наконец, следует заметить, что общая слабость великого князя московского усиливала для некоторой части князей соблазн вступить в договорные отношения с великим князем литовским, который мог представляться более надежным господином, поскольку находился территориально на удалении от Орды. Тот, кто уходил служить Литве, уже не мог рассматриваться в качестве потенциальной силы московского войска. Но сама Литва от таких перебежчиков выигрывала лишь до поры до времени. «Князья Воротынские, Масальские, Трубецкие издавна служили на обе стороны»[238]. А в конце XV в. начался массовый переход князей к Ивану III, позиции которого тогда решительно укреплялись. Интересно, что князья легко находили объяснение своему «отъезду» на Москву, несмотря на понятное недовольство литовского господаря, удивлявшегося их неверности. Одоевские, Воротынские и Белевские не считали «отъезд» изменой, если вдруг другая сторона нарушала свои договорные обязательства. А Семен Бельский прямо говорил великому князю литовскому Александру, что конкретно его не устраивает: «хочеш твоя милость наш закон греческий зломати, а хочеш… силно привести в римский закон»[239].

Великие князья много раз сталкивались с неэффективной мобилизацией. Один из самых трагических случаев имел место в 1445 г. Внук Димитрия Донского Василий II Темный оказался в битве против татар под Суздалем лишь с полутора тысячами бойцов, поскольку одни князья подойти не успели, а другие – не захотели. Великий князь был тяжело ранен и взят в плен. По большому счету это стало следствием даже не разброда в армии, а «гражданской войны», которая велась на Руси. Василий Васильевич находился в прямом противостоянии со своим дядей Юрием Димитриевичем и неоднократно терпел от него поражения в схватках[240].

Проблемы, связанные с феодальной организацией войска, ощущались и через сто лет после Куликовской битвы, во времена Ивана III. В 1480 г. государю понадобилось собрать крупное войско для защиты своих рубежей от вторжения хана Ахмада. Формально ему ничего не мешало. «Удельные родичи были связаны с Иваном III серией договорных грамот. Они признавали его старейшинство, обязывались придерживаться его внешнеполитической ориентации и участвовать в военных акциях против его врагов. Все это так. Но договоры оставались только договорами и могли быть в любое время нарушены»[241]. И вот младшие братья Ивана – Андрей Большой и Борис Волоцкий, – обделенные ранее при разделе земель, обусловили свое участие в войне требованиями, которые государь вынужден был удовлетворить: «Если исправишься к нам, притеснять нас больше не будешь, а станешь держать нас как братьев, то мы придем к тебе на помощь». Действия братьев нельзя трактовать как предательство. Современная терминология здесь неприемлема. Ведь «хорошее отношение» к государю со стороны младших по нормам той эпохи обусловлено его «хорошим отношением» к ним. Не был ли Иван сам виноват в проблемах? Укрепляя свою личную власть, он нарушал традиции, тем самым ослабляя армию, а вместе с ней государство[242]. Нельзя было выйти из этого запутанного положения без коренной трансформации всей системы вооруженных сил. По сути дела, успех Москвы в противостоянии с Ахмадом висел на волоске, поскольку «разборки» пришлись на тот момент, когда враг уже стоял у ворот. В итоге, правда, все собрались на Угре, что помешало наступлению Ахмада и фактически обусловило перелом в противостоянии русских с татарами. Но за этот успех Ивану пришлось расплатиться землями со своими братьями. Через одиннадцать лет вновь возникли проблемы. Когда Иван узнал, что татары идут с востока на его союзника крымского хана Менгли-Гирея, он выслал полки к нему на помощь и велел это сделать младшим братьям. Борис подчинился, а Андрей – нет. Однако к тому времени Иван был уже достаточно силен, чтобы расправиться со строптивцем. Андрея арестовали вместе с сыновьями, как только выдался подходящий момент. Расправа была жестокой. Даже через два года, когда Андрей умер в темнице «в железах», его дети так и не получили свободы[243].

Впрочем, расправляться с не пришедшими вовремя на поле боя младшими братьями – это значит махать кулаками после драки. Московские государи должны были изменить систему формирования войска в принципе, чтобы отдельные военачальники не имели выбора, являться или не являться по призыву царя. Требовалась централизованная армия, где подчиненные лишь исполняют приказы начальства. Но для такой армии нужны были соответствующие ресурсы. Являться по призыву мог лишь тот, кому за это платят. Тот, кто имел средства прокормить самого себя и своего боевого холопа, а также обеспечить коня, наряду с соответствующим статусу вооружением.

Сигизмунд Герберштейн писал, что в XVI в. в Московии воин имел с собой просо, соленую свинину, соль, топор, огниво, котелок. Если не имелось иной еды, он сам варил себе кашу[244]. Но откуда брать свинину и просо, а также все остальное, необходимое для жизни? Как существовать воину в промежутках между походами? Единственный ресурс, которым со времен Ивана III государи обладали в достаточном объеме, была земля. Не деньги, а земля! Конечно, в той мере, в какой у них имелись небольшие деньги, они пытались платить оклады[245]. Но прожить на эти маленькие и, скорее всего, нерегулярно выплачиваемые деньги было трудно. Поэтому основой войска в Московии стали не наемники, а помещики. Именно в поместной системе, а вовсе не в склонности народа к рабству состояло радикальное отличие нашей (и в известной степени всей восточноевропейской истории) от той истории западноевропейской, которая разбиралась выше.

Раздача участков на Руси практиковалась и раньше, по крайней мере со времен Ивана Калиты, отметившего в своем завещании (1340 г.) случай наделения землей за службу[246]. Но с момента вступления на престол Ивана III до 1530-х гг. территория государства выросла более чем в шесть раз[247]. Соответственно, выросли и государственные возможности раздач земельных участков. «Дворяне наравне с детьми боярскими получали от великого князя во временное владение поместья, а в военное время выступали с ним или его воеводами в походы, являясь его ближайшими военными слугами. Стремясь сохранить кадры дворянского ополчения, правительство ограничивало их уход со службы»[248]. При этом, кроме великокняжеских слуг, в армию принимались послужильцы из распущенных московских боярских дворов.

Историк Юрий Алексеев проследил, как на протяжении длительного правления Ивана III постепенно увеличивалось значение поместной военной службы в сравнении со средневековой армией и с земскими ополчениями.

В походах 1460-х гг. участвовали разные силы. На Черемису и Пермь в 1462 г. отправились в основном ополченцы северных русских городов, хотя, возможно, их поддерживали служилые люди. В 1463 г. на псковско-литовском рубеже сражались местные бояре и простые псковичи, в том числе так называемые охвочие люди – городская беднота, добровольно собравшаяся на войну, чтобы вволю пограбить противника. В 1467 г. на Казань отправился служивший Москве татарский царевич Касим, но успеха не достиг. Поэтому уже в 1468 г. против Казани собралось большое войско, где доминировали сам великий князь со служилыми людьми и его братья со своими воеводами, но, кроме того, участвовало служилое ополчение из Галича и земское – из Вологды и Великого Устюга. Еще через год для очередного похода на Казань осуществлена была уже «мобилизация» всего служилого ополчения Великого княжества Московского. Коломна, Можайск, Углич, Муром, Владимир, Суздаль, Ярославль выставили своих ратников. Но служилое ополчение поддерживалось и земским ополчением москвичей. Следующее десятилетие характеризовалось радикальным переломом в структуре московского войска. В походах на Новгород (1471 и 1477 гг.) уже доминировало конное служилое ополчение. Земское же при этом существенной роли не играло, за исключением псковичей. По оценке Алексеева, именно это обусловило успех Москвы, поскольку новгородское войско строилось по старинке. «Можно сказать, что кампания 1471 г. на главном направлении – это соревнование двух военных систем: старой общинно-вечевой и новой княжеско-служилой, с решающим преимуществом второй». Победа, одержанная над Новгородом, с одной стороны, показала плюсы нового типа армии, а с другой – предоставила возможности для расширения поместного землевладения и, соответственно, для увеличения размеров войска. В результате, по мнению Алексеева, была проведена целая военная реформа. В Новгороде ликвидировали городское ополчение. Земли раздали помещикам. Кроме того, тверская служилая система была включена в великокняжескую и, по всей вероятности, то же самое сделали на Белозере и в Вологде[249]. Иными словами, армия расширилась как за счет новых помещиков, наделенных землей, так и за счет удельнокняжеских служилых людей.

Судебник 1497 г. создал юридическую базу для формирования системы наделения землей за службу[250]. «Начинают составляться Разрядные книги, в которых записывается служба каждого видного представителя аристократии»[251]. В результате армия стала преимущественно поместной. При всех недостатках, о которых еще пойдет речь, такого рода система построения вооруженных сил оказалась значительно более эффективной, чем старая средневековая система. Она обеспечила быстрое увеличение численности войска и сравнительно успешные боевые действия при столкновении с относительно слабым противником, не перестроившим военную систему в соответствии с западноевропейскими стандартами: Казанским и Астраханским ханствами, Ливонским орденом. С той территории, которой раньше владел один крупный вотчинник, теперь могло кормиться много людей, что крайне важно для построения армии. Причем совсем не потому, как полагают порой, что старая безусловная собственность заменялась теперь на условную. Поместная система не была механизмом разрушения частной собственности, поскольку таковой в современном понимании слова тогда вообще не существовало. Служить государю обязан был и вотчинник, и помещик. Отличие вотчины от поместья состояло лишь в том, что последнее нельзя было продать или отдать в монастырь[252].

Для построения большой армии государству важно было не изменить право владения землей, а усреднить размеры наделов. «При вотчинной системе, – справедливо отмечал историк Владимир Кобрин, – все время шел процесс “расслоения” вотчинников: богатые всё богатели, а бедные беднели. Шла поляризация размеров земельной собственности. Но этот процесс не мог не сказаться отрицательно на боеспособности войска: у мельчайших вотчинников зачастую не хватало средств, чтобы самим выйти на службу, зато крупные, “ленивые богатины”, как с ненавистью называл их публицист XVI в. Иван Пересветов, даже при точном выполнении своих обязанностей выводили в поле лишь военных холопов, а не самостоятельных воинов. В интересах службы было усреднение размеров земельной собственности. Именно этого результата достигли при массовом испомещении»[253].

Тем не менее при Иване Грозном приняли меры и для того, чтобы «ленивые богатины» по возможности исправно выполняли свои обязанности. Была законодательно установлена связь размера сохранившихся крупных земельных участков и численности призываемых в армию бойцов. По Уложению о службе 1555–1556 гг. каждый служилый человек (вотчинник или помещик) должен был, помимо собственного участия в войне, выставлять вооруженных людей пропорционально размеру земли, которой обладал[254].

В плане построения поместного войска перераспределение земель было делом более-менее эффективным. Хотя мы справедливо сожалеем сегодня о гибели «вольного Новгорода» и пресечении пути развития, альтернативного московскому, уничтожение новгородской республики и депортации ее населения не могут считаться простым самодурством или усилением режима личной власти Ивана III, как представляется при взгляде на проблему из нашего времени. Для решения своих краткосрочных задач государь действовал хотя и крайне жестко, но вполне рационально. Другое дело, что в долгосрочном плане использовать экономически эффективный, торгово-ремесленный Новгород в качестве простого источника земель для помещиков было все равно что зарезать курицу, несущую золотые яйца. Однако трудно представить себе, что у людей XV–XVI столетий могло сформироваться понимание ценности этих «золотых яиц». Они действовали, исходя из задач своего времени, и тем самым двигали страну по пути, который может вызвать лишь сожаление у аналитиков XXI в.

Характеризовать новгородскую историю в качестве уникального русского случая варварской жестокости мы не можем. Московские государи по своему политическому стилю и достижениям, которые с его помощью обеспечивались, вполне походили на своих западных современников[255]. Но в чем московская история качественно отличалась, скажем, от французской (переселение жителей Арраса), так это в том, что Иван III использовал освобожденные земли для формирования поместной системы. У Людовика XI подобной задачи не было, поскольку его армия строилась на ином принципе. Различие двух описанных историй определялось спецификой исторического пути Московии, а вовсе не особой восточной жестокостью.

Чем быстрее росло московское войско, тем больше требовалось поместий для содержания воинов. Помимо новгородских земель, использовались дворцовые тверские. Важнейшим источником наделов постепенно становились западные русские территории, которые Москва захватывала в ходе войны с Литвой. Оттуда тоже отселялись местные землевладельцы[256]. Однако не только репрессиями пополнялся земельный фонд государства. Использовались и более тонкие инструменты. Например, в 1551 г. появился указ, запрещавший продавать вотчины в чужой род, а в 1552 г. – указ, затрудняющий продажу земель за пределами узкого круга близких родственников. Все это приводило к увеличению числа выморочных вотчин, переходивших в казну[257]. Все средства были хороши для увеличения ресурсов, служивших основой формирования армии.

Немаловажную роль для формирования помещичьего войска играли и плодородные южные земли, которые долгое время вообще находились в запустении по причине бесконечных татарских набегов. По мере того как на рубежах страны появлялись города-крепости и формировалась засечная линия, препятствующая продвижению конницы, эти земли вовлекались в оборот и становились источником прокорма многочисленных помещиков.

Словом, для выстраивания крупного поместного войска в Московии имелись достаточные условия. По различным оценкам, его численность в XVI в. составляла вместе с боевыми холопами от 50 000[258] или 50 000–60 000[259] до 60 000–75 000[260] или даже до 80 000–120 000 человек[261]. Такая армия была одной из самых многочисленных в Европе, но не требовала мучительных усилий по аккумулированию средств, потребных для ее содержания. Однако на практике оплата службы с помощью земельных раздач имела серьезные недостатки. При тех возможностях бюрократического учета, которые существовали в XVI–XVII вв., непросто было «определить точное число лиц, подлежащих службе, и тем более определить уровень их служебного обеспечения и боеготовности»[262].

Главной бедой русского поместного войска стало «нетство» (неявка на службу) дворян и детей боярских, а также бегство их из полков. «Во время затяжных войн владелец поместья, вынужденный бросать хозяйство по первому же приказу властей, поднимался на службу, как правило, без большой охоты, а при первом же удобном случае старался уклониться от выполнения своего долга»[263]. Причем чем дольше тянулась война и чем сложнее для государства она становилась, тем больше была вероятность неисправной службы. Ведь именно в этой ситуации брошенное хозяйство приходило в особое запустение.

Иван Посошков в книге «О скудости и богатстве» рассказал известный ему случай. «В устрицком стану есть дворянин Федор Мокеев сын Пустошкин, уже состарелся, а на службе ни на какой и одной ногой не бывал. И какие посылки жестокие по него не бывали, никто взять ево не мог, овых дарами угобзит, а кого дарами угобзить не может, то претворит себе тяжкую болезнь, или возложет на ся юродство и возгри (сопли. – Д. Т.) по бороде попустит. И за таким ево пронырством инии и з дороги отпущали, а егда из глаз у посыльщиков выедет, то и юродство свое отложит, и, домов приехав, аки лев рыкает. И аще никаковые службы великому государю кроме огурства (своеволия. – Д. Т.) не показывал, а соседи все ево боятца. <…> И не сей токмо Пустошкин, но многое множество дворян веки свои проживают. В Алексинском уезде видел я такова дворянина, именем Иван Васильев сын Золотарев, домо соседям своим страшен яко лев, а на службе хуже козы. В Крымский поход не мог он отбыть, чтоб нейтить на службу, то он послал вместо себя убого дворянина, прозванием Темирязева, и дал ему лошадь да человека своего, и он ево имянем и был на службе, а сам он домо был и по деревням шестерлом розежжал и соседей своих разорял. И сему я велими удивляюсь, как они так делают, что и в полкех воеводы, и полковники скупы, с них берут да мироволит им. И не токмо городовые дворяне, но кои и по Москве служат и называются царедворцами, и те множайшия великому государю лгут. Егда наряд им бывает на службу, то инии напишутся в сыск за беглыми салдаты и, взяв указ, заедет в свои вотчины, да там и пробудет военную пору. А иные напишутся в выимщики, по дворам вино корчемное вынимать, и ко иным всяким делам безделным добившись, да тако и проживали военную пору»[264]. Далее Посошков приводит много других примеров уклонения от службы либо замены службы военной на другую – не столь обременительную.

Конечно, правительство предпринимало меры для розыска и наказания виновных. Оно могло отнять землю у одного помещика и передать ее другому. Применять дисциплинарные меры в отношении помещиков было легче, чем в отношении удельных князей, обладавших собственной воинской силой. И в этом смысле поместная армия была эффективнее средневековой. Но для всеобъемлющего учета и контроля (особенно на бескрайних русских просторах, по которым разбросаны поместья) всегда требуется мощный бюрократический аппарат. Его в XV–XVII вв. быть на Руси не могло. Даже в Петровскую эпоху приходилось один за другим издавать указы, направленные против «нетчиков» и их укрывателей, но сам факт подобной бюрократической свистопляски показывает, что проблема оставалась нерешенной, несмотря на жестокие наказания[265].

На Западе тоже эффективного бюрократического контроля не имелось. Но там он для контроля за армией и не требовался в таком объеме, как при поместной системе. Аппарат нужен был, конечно, для сбора налогов и учета средств бюджета, но все же технически проще было платить наемнику деньгами за уже сделанную работу, чем платить землей помещику авансом (до того, как он отправится на поле боя), а потом отнимать выплаченное при плохом выполнении военных обязанностей. В этом смысле наемничество как форма организации армии оказывалось значительно эффективнее поместной системы.

Осложняло функционирование системы и то, что при неявке на службу по уважительным причинам (например, потому, что убогий надел не мог прокормить помещика), требовалось не наказывать виновного, а, наоборот, улучшать его содержание. На протяжении XVI в. все меньшее число служилых людей выезжало на государевы смотры «в доспесе в полном»[266]. Но отличить объективные причины невыполнения заданий от субъективных не мог, как известно, даже бюрократический аппарат планового хозяйства ХХ в. Слишком сильно влияли на решение вопроса отсутствие достаточной информации, коррупция проверяющих и т.д. Понятно, что в XV–XVI столетиях разрешить проблему «нетства» тем более было невозможно. В наемных же войсках на Западе каждый солдат сам стремился явиться на службу, поскольку в противном случае не получал платы. По сути дела, мы здесь видим соотношение двух механизмов функционирования «военного производства» – рыночного и бюрократического. Понятно, что рыночный механизм работал эффективнее.

Если государство не могло проконтролировать самих помещиков, то тем более не могло оно отследить выставление боевых холопов. Поэтому их число постепенно сокращалось, и к XVII в. порой на девять дворян, готовых к сражениям, имелся лишь один слуга[267].

Чрезвычайно серьезной проблемой экономики поместного войска становилась справедливость наделения землей. При оплате наемников деньги имеют одинаковую ценность для каждого. При вознаграждении же помещиков выходит по-иному. Земельные участки одного и того же размера различны по плодородию и местоположению. Одни дают большой урожай и скрыты от набегов, тогда как другие приносят мало плодов и расположены там, где проходят татары.

Еще одна проблема – неравномерность поступления земель в «государственный фонд». «Первоначально размеры “дач” были значительными, но с увеличением численности служилых людей “по отечеству” они стали заметно сокращаться. В конце XVI в. получали распространение случаи, когда помещик владел землей в несколько раз меньше своего оклада»[268]. Такой бедолага получал послабление по службе. Он использовался, как правило, не для дальних походов, а для сидения в гарнизонах. Совсем обедневший помещик мог быть полностью списан. Теоретически для решения такой проблемы можно было бы провести перераспределение земельного фонда, но на практике невозможно было, конечно, «резать по живому», выгоняя из насиженных гнезд тысячи исправно служивших государю людей ради достижения справедливости.

Мы видели, что нехватка ресурсов серьезно затрудняла и оплату услуг наемников, однако в этом случае у западных монархов имелась возможность финансового маневра – послать деньги туда, где в данный момент важнее всего осуществить выплаты. Иначе говоря, механизм финансирования наемной армии с помощью денег создавал возможность стимулирования именно тех солдат, от которых в данный момент зависел военный успех. А механизм содержания поместной армии никак не корреспондировал с ситуацией на фронтах.

Трудности при поместной системе возникали и с израненными в боях ветеранами. Если дети их были слишком малы для несения службы, то старикам приходилось долго тянуть лямку за земельный надел. Известен был один страдалец, которого освободили от службы, только выяснив, что у него рука перебита, ухо отсечено, щека продырявлена и зубы выбиты. При этом ему пришлось выставлять на войну даточного человека до совершеннолетия сыновей[269]. Если же боец погибал, а сыновей у него не было, жене с дочерями оставляли лишь небольшой надел (прожиток), тогда как основные земли этой несчастной семьи перераспределялись в пользу сражающихся помещиков.

Итак, мы видим, что поместная система являлась следствием не культурной особенности России, а лишь особенностей ее исторического пути. Иными словами, проблема была заложена не в ущербной ментальности населения, а в своеобразной ущербности экономики и финансов, не способных обеспечить функционирование наемной армии[270]. Пройденный разными странами путь создавал для Италии, Франции и Кастилии совершенно иные возможности, чем для Московии. И не только для Московии. Чарльз Тилли отмечал много общего в том, как российское, польское, венгерское, сербское, бранденбургское государства и, как ни странно, даже сицилийское формировались на базе крепкого союза «князей войны и вооруженных землевладельцев»[271]. В дальнейшем исторические пути этих государств разошлись уже под воздействием иных факторов, однако в начале Нового времени (для Сербии в более позднюю эпоху) из-за нехватки денег (даже шире – богатых городов, которые могли бы их дать) и обилия свободных земель самые разные государи прибегали к похожим способам решения военных проблем.

Формируя поместное войско, московские государи поступали рационально, поскольку использовали те ресурсы, которые у них были. Ведь даже самая лучшая идея, не подкрепленная ресурсами, немногого стоит. Одним из первых на это обратил внимание великий историк Сергей Соловьев: «…по недостатку денег при неразвитости страны земля была почти исключительно видом всякого рода дач: государство платило жалование своим служилым людям землею»[272]. Василий Ключевский позднее в иной форме писал, по сути, о том же: «Землю, недвижимость, заставляли исполнять роль денег, заменять денежное жалование за службу»[273]. В таком же духе высказываются и ученые XX столетия. «Товарное хозяйство в XV–XVI вв. было еще слабым, денег было мало, – отмечал Владимир Кобрин. – Поэтому обеспечить воинов денежным жалованием было просто невозможно. Единственным способом вознаграждения за службу была раздача земель с крестьянами»[274]. «Аграрная в своей основе экономика, неразвитая инфраструктура, ограниченность материальных, финансовых и людских ресурсов Русского государства, – пишет Виталий Пенской, – накладывали серьезные ограничения на военный потенциал. <…> Выход был найден на пути развития поместной системы»[275]. А вот мнение Чарльза Тилли, цитирующего специалиста по России Джерома Блюма: Ивану III и его преемникам «нужна была армия, как можно более зависимая от них, на чью лояльность, следовательно, они могли бы положиться. Но у них недоставало денег, чтобы купить людей и их преданность. Тогда они решили воспользоваться землей»[276]. Здесь важно отметить, что именно Тилли разработал блестящую теорию, в которой показал связь между экономикой, финансами, кредитом, армиями и формированием европейских государств Нового времени. Теорию, в которую хорошо вписывается Россия[277].

Я привожу здесь целый ряд цитат, наряду с отмеченными выше фактами, поскольку важно понять, насколько распространено среди историков разных эпох было представление о рациональном выборе поместной системы, связанном с необходимостью решения военных задач. Думается, представление о том, что здесь проявилась наша культурная особенность, можно считать маргинальным. Как ни странно, оно в известной мере стало, на мой взгляд, следствием широкого распространения марксизма в СССР. Марксизм долго рассматривал феодальное государство в качестве инструмента господствующего класса, т.е. помещиков[278]. С позиций такой логики вопрос, зачем государство создавало и поддерживало «класс помещиков», представлялся излишним: оно ведь просто-напросто их аппарат. А когда простенькие марксистские схемы вышли из употребления и вопрос вновь стал на повестку дня, многолетние наработки историков для немалого числа людей, имевших марксистское образование, оказались неизвестны. В итоге на первый план вышли «культурные объяснения», завершавшиеся в конечном счете утверждениями о свойственной русским склонности к рабству.

Рациональный выбор поместной системы вряд ли был выбором в прямом смысле слова. Думается, Иван III не выбирал между поместным войском, наемной армией и земским ополчением, как не выбирал Владимир Святой между православием, католичеством и иудаизмом. Взяли «на вооружение» самый очевидный вариант. Но точно мы этого, конечно, знать не можем, поэтому представляет интерес вопрос о возможных образцах. Историк Сергей Нефедов полагает, что Москва заимствовала в этом деле уже имевшийся опыт Османской империи – сильнейшей военной державы тогдашнего мира. «Русское поместье является копией турецкого тимара»[279]. И впрямь сходство поместья с тимаром бросается в глаза, если посмотреть, как описывают его специалисты по Османской империи[280]. Есть, правда, историки, которые, в отличие от Нефедова, считают, что тимар был больше похож на кормление, чем на поместье (включал в себя не только земли, а базары и города), а значит, тимариоты выступали как низшее звено государственной администрации, собирая налоги и выполняя функции полиции. Но в целом и они видят в отмеченных способах построения армии сходство между московской и османской моделями[281].

Своеобразным посредником в заимствовании турецких институтов, возможно, была Молдавия, где конфискация земель боярства и раздача их воинам-витязям прошла в 1470-х гг. «Дело в том, что Россия и Молдавия были близкими союзниками; символом этого союза был брак наследника престола Ивана Молодого и молдавской княжны Елены, заключенный в 1483 г. Можно предположить, что идею введения поместной системы подсказал Ивану III один из послов, побывавших в Молдавии. Среди этих послов обращает на себя внимание дьяк Федор Курицын. <…> В 1485 г. Курицын вернулся в Москву, а зимой 1487/88 г. неожиданно последовал вывод населения из Новгорода, и началась поместная реформа. Конечно, идея реформы могла принадлежать разным людям. Федор Курицын принадлежал к “молодому двору”, придворной группировке, сложившейся вокруг наследника, Ивана Молодого и его жены Елены Волошанки. В эту группировку входили также князья Семен Ряполовский, Иван и Василий Патрикеевы и многие вельможи меньшего ранга. Все эти люди могли узнать об османских порядках непосредственно от княжны Елены – фактом является лишь то, что именно “молодой двор” оказывал на политику Ивана III решающее влияние»[282]. Эта концепция выглядит логичной, хотя фактов для ее обоснования не хватает. Но вне зависимости от того, заимствовала ли Москва опыт создания поместной системы за рубежом или породила его сама, именно связь военных нужд государства с формированием системы армейской службы за землю лучше всего, как мне представляется, объясняет те колоссальные метаморфозы, которые происходили на Руси в указанную эпоху.

Медленное развитие городов на востоке Европы обусловило медленное развитие торговли и банковской деятельности. Соответственно, у восточного государства не имелось тех ресурсов, которые могли мобилизовать правители на Западе. А на вызовы времени отвечать все равно требовалось. Требовалось увеличивать размер армии, оснащать ее дорогостоящей артиллерией, развивать инженерное дело, строить фортификационные сооружения. Московия попала в своеобразную «вилку». Надо было повышать расходы в соответствии с направлением, заданным западными тенденциями развития военного дела. Но при этом доходов, обусловленных западными тенденциями развития экономики, не имелось. Армия тимариотов, поместная армия, шляхетское ополчение в Польше и Литве оказались поначалу естественными (хотя, как вскоре выяснилось, не слишком эффективными) ответами на вызовы времени[283].

Лишь Венгрии из всех восточноевропейских стран со слабой торговлей и доминированием аграрного хозяйства удалось создать крупный контингент, состоящий из наемников. Причем случилось это при короле Матьяше Хуньяди во второй половине XV в., т.е. именно тогда, когда военные реформы начались в западноевропейских странах. Такие достижения, по всей вероятности, стали возможны лишь потому, что Венгрия до открытия Америки являлась крупнейшим в Европе производителем золота и серебра, а следовательно, имела источники доходов, не зависящие от городской экономики[284]. Однако в XVI в. Венгрия пала под ударами турок, а то, что не захватили Османы, продолжило существование в составе габсбургских земель.

Польша, Литва и Московия доходов от добычи благородных металлов не имели, а потому их многочисленные попытки перевести хотя бы часть войска на западные принципы формирования всегда упирались в отсутствие денег. Даже тогда, когда была осознана необходимость трансформации институтов, связанных с армией, осуществить реформу было чрезвычайно трудно.