В Европе Средних веков возможности ведения войн ограничивались отсутствием у государей больших ресурсов. В той мере, в какой средства имелись, можно было собрать собственные отряды (дружины) или воспользоваться услугами солдат, нанятых на время. Но для осуществления масштабных боевых действий таких войск не хватало. Не удавалось королям в полной мере опереться и на народные (городские) ополчения. Качественное вооружение и крепкий конь стоили больших денег, а потому призыв бедноты мог лишь дополнить армию, но не сформировать ее основу[25]. «Возникло убеждение, что в войне должны участвовать только воины, bellatores»[26]. Городская милиция использовалась для поддержания внутреннего порядка, для подавления бунтов и для поддержки основной армии в кризисной ситуации, но серьезную военную силу она представляла лишь изредка[27].
Значительно большую роль, чем наемничество и народное ополчение, играла при формировании армий основных европейских стран феодальная организация. Монарх наделял вассалов землей, обеспечивавшей им пропитание и вооружение, а те со своей стороны обязаны были являться по зову сеньора для участия в объявленном им походе[28]. Король для ведения войн созывал своих вассалов, и они приходили к нему не потому, что сюзерен платил им деньги (хотя и такое случалось), а потому, что подобная поддержка монарха являлась основой существования общества. Ведь если вассал не поддерживал сеньора, то и сам, в свою очередь, не получал от него помощи при угрозе, которая могла возникнуть его владениям. В эпоху нашествий на Европу норманнов, сарацин и мадьяр подобный механизм иерархической взаимопомощи был единственным реальным способом защиты европейских стран[29].
Тем не менее в системе феодальной иерархии имелись слабые места. Первая проблема состояла в том, что войско часто бывало неэффективно. При ведении масштабных боевых действий, требовавших большой армии, могла возникнуть ситуация, «когда отсутствовал один признанный всеми лидер, который отвечал бы за определение плана войны и управлял всем войском. Армия могла состоять из отрядов нескольких феодалов, не всегда готовых согласовывать свои действия. Не было ничего удивительного в том, что цели участия каждого из них в войне различались. Армии легко распадались на обособленные части, ведущие самостоятельные кампании»[30].
Низкая эффективность связана была и с тем, что армии не могли воевать долго, поскольку вассалы обязывались находиться на службе лишь сорок или шестьдесят дней в году. Когда этот срок истекал, рыцари расходились по домам[31]. Если же требовалось воевать дольше, король должен был платить жалованье своему войску вне зависимости от того, что вассал пользуется переданной ему землей[32]. Существовала высокая степень риска, что война при таком подходе закончится в лучшем случае безрезультатно для монарха, а в худшем – столкновением с превосходящими силами противника. Формирование постоянных гарнизонов, необходимых, скажем, для контроля за оккупированными территориями, в такой ситуации вообще было невозможно[33].
Бывали случаи, когда вассал держал разные участки земли от разных сеньоров. Если те вступали между собой в войну, «слуга двух господ» оказывался в весьма сложном положении. В Брабанте, например, местные обычаи предполагали, что он останется пассивным и вступит в схватку лишь в том случае, если один из сеньоров ведет войну, прибегая к нечестным методам[34]. Но если таких традиций не было, то «в случае возникновения противоречий между вассальными обязательствами всегда можно было объявить одну из вассальных связей приоритетной, а другие – менее важными»[35].
Наконец, слабость феодального контингента определялась тем, что у сеньора не было никаких способов проверить, действительно ли вассал привел на войну все свои силы или нет. К XIV в. во Франции они приводили, по некоторым оценкам, не более десятой части тех людей, которых могли использовать во внутренних конфликтах в своих собственных интересах[36].
Вторая проблема феодального войска возникала тогда, когда вассал сам являлся монархом и имел военные планы, несовместимые с планами сеньора. Например, по Парижскому договору 1259 г. король Англии являлся вассалом короля Франции и приносил ему оммаж, поскольку в качестве герцога Аквитанского владел землями на континенте[37]. Понятно, что «мобилизовать» такого вассала на войну по стандартной процедуре было весьма затруднительно. В 1378 г. король Наварры, являвшийся вассалом французского монарха, был лишен им своего королевства, но счел данный акт незаконным и вступил в союз с Англией, благо это была эпоха Столетней войны[38]. Наконец, совсем странной с современной точки зрения оказалась ситуация 1515 г., когда Карл Габсбург как герцог Бургундский принес вассальную присягу королю Франции Франциску I за «графства Фландрии, Артуа и другие наши земли, которые имеются в держании от французской короны»[39]. Вскоре после этого молодой герцог стал королем Испании и германским императором Карлом V – самым могущественным человеком Европы. Франция оказалась его главным противником, что породило длительные войны с Франциском. Начались они, кстати, с того, что один из вассалов императора выступил вдруг на стороне Франции, презрев ради денег свои обязательства[40].
Третья причина неэффективности феодальной армейской системы связана с тем, что отдельные вассалы могли уклоняться от выполнения своих обязанностей или делать ставку на иного сеньора: более эффективного или более легитимного, с их точки зрения. В такой ситуации королю могло просто не хватить сил для наведения порядка в собственном «доме»[41]. Как отмечал Макс Вебер, «в отношении вероломного вассала господин зависим от помощи других своих вассалов или же от пассивности (младших) вассалов клятвопреступника»[42].
Характерный пример – конфликт императора Генриха IV с папой Григорием VII. В 1076 г. понтифик отлучил этого своего врага от церкви, воспретив ему править Германией и Италией, а также освободив подданных монарха от клятвы верности. Генрих попытался в свою очередь провозгласить анафему папе, но в собор, где происходило действо, и в резиденцию государя ударила молния, оставив от них лишь пепелище. Это было воспринято как знак свыше, и тут же образовалась княжеская оппозиция Генриху, поскольку он был теперь для своих вассалов нелегитимен. Немецкие князья заявили, что не признают его сеньором до тех пор, пока он не снимает с себя папскую опалу. На сторону понтифика перешли даже принцы Конрад и Генрих. В итоге Генриху пришлось воевать против своих же собственных вассалов и детей, причем он несколько раз терпел поражение от них, перенес плен и скончался, лишенный монаршего престола[43].
У Генриха V была иная проблема – злоупотребление властью. Он попытался слишком активно вмешиваться в дела своих вассалов и даже арестовал графа Тюрингии, что привело к сопротивлению. В 1115 г. император проиграл битву князьям, которые имели войско, превосходящее армию монарха по численности[44].
Понятно, не всегда вассалы сражались против императора, но зато при любом ослаблении центральной власти они стремились ограничить выполнение своих обязанностей. В Англии «при сильных монархах – Эдуарде I, Эдуарде III, Генрихе V – отказывавшихся служить было мало, но при слабых и непопулярных – Эдуарде II, Ричарде II, Генрихе VI – рыцари часто уклонялись от службы в армии»[45]. В Германии власть в принципе была слабой, а потому в XII–XIII вв. королей Чехии, герцогов Австрии и маркграфов Бранденбурга император мог мобилизовать лишь для боевых действий в пределах империи или отдельных ее частей, но не для зарубежных походов[46]. Чтобы исправить ситуацию, доброжелатели советовали Генриху IV и Генриху V заменить феодальную службу налогом, который позволял бы покупать услуги наемников, но в Германии реализовать эти рекомендации на практике было трудно[47]. Проблемы имелись не только в Германии и Англии. Вот итальянская история. В 1127 г. скончался герцог Апулии Вильгельм, провозгласив наследником своего кузена Рожера Сицилийского. Но граф Сицилии был вассалом римского папы, и тот не утвердил его как нового герцога. Тем не менее Рожер решил вступить в права. При этом бароны Южной Италии поддержали папу Гонория. В итоге Рожер сошелся на поле брани со своим сеньором (папой) и своими потенциальными вассалами (баронами). Больше месяца две армии стояли друг против друга, пока наконец воины Гонория не стали терять терпение. И тогда папа вынужден был пойти на уступки, признав права графа на герцогство[48].
Перенесемся во Францию. Там в 1272 г. Филипп III собрался в поход на мятежного вассала. Но другие вассалы не стремились прибыть на службу. Король пытался их штрафовать, но это не слишком помогало[49]. Впрочем, эта история оказалась незначительной в сравнении с проблемами, возникшими в ходе Столетней войны. После пресечения династии Капетингов английский король Эдуард III претендовал на французский трон как сын дочери Филиппа Красивого, наряду с Филиппом Валуа – наследником по мужской (но боковой) линии. «Эдуард III рассчитывал привлечь на свою сторону французских сеньоров, находившихся в вассальной зависимости от французского короля. Если он, а отнюдь не Филипп VI, был законным королем Франции, сеньоры могли нарушить присягу, данную французскому королю, и перейти на сторону Эдуарда»[50]. И впрямь, лояльность французских вассалов королю из династии Валуа на протяжении всей войны оставалась проблематичной.
В общем, феодальная система была не слишком удобна для правителей. Вассал мог уклоняться от службы, мог предавать своего сеньора, мог делать ставку на другого сюзерена. «Условия децентрализованной феодальной системы позволяли создать лишь слабо дисциплинированную и временную армию. Кроме того, такая армия была немногочисленной: самая большая из них могла насчитывать от силы 20 000 человек, большинство из которых составляли не рыцари, а разношерстная толпа оруженосцев и слуг»[51]. Если бы на западные страны обрушился в какой-то момент новый, по-настоящему сильный противник, они могли бы не устоять. Однако, поскольку таких противников не было, «Европа могла позволить себе “роскошь феодализма”»[52] без опасения стать жертвой очередной волны набегов. Ситуация стала меняться лишь на исходе Средних веков, и происходило это в связи с развитием экономики.
В первой половине XIV в. появился скандальный для своего времени стишок. Или, точнее, ода. Ода деньгам: «Деньги делают человека видным. Деньги делают его значимым. Деньги сокроют любой его грех. На деньги он все сможет купить. Деньги дадут ему женщин для наслаждений. Деньги отправят его душу на небеса. Деньги повергнут его врагов на земле. Без денег человек как прикованный. Лишь они меняют мир и крутят колесо фортуны. И если ты хочешь, они отправят тебя в рай. Мудр тот, кто способен их накопить, поскольку лишь деньги избавят вас от меланхолии»[53]. Возможно, реальная роль денег здесь несколько преувеличена, но той сферой, в которой они действительно произвели радикальный переворот, являлась организация армии.
По мере того как формировались крупные финансовые ресурсы, которые можно аккумулировать для ведения войн, феодальная система стала разваливаться. Во-первых, технический прогресс сделал армию более сложной и дорогой, вынуждая королей прибегать к налогам и займам для мобилизации ресурсов. Во-вторых, монархи, ощутившие вкус денег, стали проявлять заинтересованность в привлечении все большего объема средств для уменьшения своей зависимости от вассалов. В-третьих, выяснилось, что наемные отряды, создаваемые с помощью налогов и займов, эффективнее феодальной армии.
Начнем с технического прогресса. Появление пороха создало такие виды вооружения, которые требуют больших финансовых затрат и практически уже несовместимы с традиционным феодальным войском. Система вассалитета была способна более-менее эффективно поставлять бойцов для королевских армий, но в ситуации, когда человеческий ресурс теряет свою относительную ценность в сравнении с огнестрельным оружием, требовались иные способы формирования вооруженных сил. На первый план вышли деньги[54], с помощью которых можно приобретать пушки и аркебузы, а также строить мощные оборонительные сооружения, способные выдерживать артиллерийский обстрел.
Какое-то время средневековый рыцарь мог худо-бедно сосуществовать со всеми этими новшествами, но в долгосрочном плане он не вписывался в систему, предполагающую умение обращаться с техникой. Наемные солдаты, обученные использовать огнестрельное оружие, стали сменять рыцарей-феодалов, которым слишком трудно было отказаться от меча, поединка и ближнего боя. Значение бойца стало определяться его профессионализмом, а не происхождением.
Кроме того, рыцарям трудно было сменить те этические принципы, на которых они воспитывались. Какое-то время благородные господа отказывались применять новейшие средства вооружения и даже казнили пленных аркебузиров (или отрубали им руки, выкалывали глаза) за их «неблагородные» умения[55]. Тем не менее жизнь постепенно брала свое.
«Самое раннее упоминание о порохе в Европе относится к 1267 г.»[56] Однако развитие артиллерии происходило чрезвычайно медленно, поскольку без значительных финансовых ресурсов подобный род войск не создашь, а бóльшая часть Европы конца XIII в. таких ресурсов еще не имела.
Первыми, естественно, осуществили прорыв итальянцы, которые, с одной стороны, являлись людьми, наиболее информированными о всяческих новинках благодаря своим широким торговым контактам, а с другой – наиболее богатыми по причине развития бизнеса[57]. На Апеннинах освоили порох вскоре после 1300 г., а «в феврале 1326-го флорентийская сеньория поручила городским чиновникам для обороны города обзавестись canones de metallo и боеприпасами. <…> В 30-е гг. XIV столетия новое оружие стало быстро распространяться по Европе. <…> Слабое развитие металлургии и недостаток пороха позволяли изготавливать только маленькие орудия. Они использовались главным образом для обороны городских стен, хотя под 1331 г. мы находим упоминание о том, что при штурме города Чивидале на холмах Фриули к северу от Триеста, предпринятом двумя германскими рыцарями, была задействована какая-то разновидность пороховых пушек. У французского десанта, который в 1338 г. взял штурмом и сжег город Саутгемптон на английском побережье, было некое пороховое орудие и сорок восемь болтов к нему»[58].
Для существенного развития артиллерии должна была начаться по-настоящему крупная война, которую ведут уже не пара рыцарей или десант, но монархи, способные мобилизовать большие финансовые ресурсы. И такие монархи нашлись. Роль катализатора в деле распространения огнестрельного оружия выполнила Столетняя война. Эдуард III Английский выписал из Нидерландов мастера, разбиравшегося в артиллерии, и применил пушки уже в 1327 г.[59] А в 1346 г. в битве при Креси его артиллерия уже весьма впечатляла. Разрушительная сила английских орудий была тогда еще невелика (лучники нанесли врагу больший урон), но зато психологическое воздействие на противника оказалось поистине огромным[60].
Во второй половине XIV в. упоминания о пушках быстро нарастают[61]. Огнестрельные орудия стали появляться на судах у генуэзцев, венецианцев и каталонцев. Тем не менее артиллерия еще не стала «богом войны». Она ничего не решала принципиально. В 1385 г. кастильцы имели 16 больших бомбард, стрелявших каменными ядрами, но проиграли битву португальцам, артиллерии вообще не имевшим[62]. Лишь к началу XV в. пушки стали использоваться повсеместно. Особенно эффективны они становились при осадах, поскольку ядра весом от 5 до 20 фунтов могли проламывать стены[63]. Ни один серьезный полководец не мог теперь позволить себе обойтись без артиллерии. И сей факт существенно повысил стоимость ведения войны. Лидерство же в развитии артиллерийского дела постепенно захватила Бургундия, где имелись реки и каналы, облегчавшие перевозку орудий[64]. Кроме того, бургундский герцог в то время контролировал Нидерланды – второй по богатству регион Европы, причем именно фламандцы и брабантцы оказались особенно искусны в производстве пушек[65]. Поскольку Бургундия была вовлечена в Столетнюю войну, требовался рост боеспособности. Таким образом, к середине XV в. потребности и возможности для развития артиллерии сошлись именно в этом регионе Европы.
Бургундцы передали «эстафету» французам. Король Карл VII создал первую в мире целостную артиллерийскую организацию. Французские оружейники, которые раньше были независимыми подрядчиками, теперь оказались сгруппированы в структурные подразделения, отличавшиеся друг от друга даже своей парадной униформой. Артиллерия стала обязательным атрибутом войны, и это доказал в 1449 г. штурм Руана. Французские пушки открыли огонь, и город вынужден был сдаться лишь через три дня бомбардировки. Затем история Руана повторилась при штурме других городов[66], причем любопытно, что аналогичная успешная артиллерийская операция была проведена и на другом конце Европы – турками при взятии ослабевшего Константинополя в 1453 г.[67]
Карл VII, который раньше, собираясь начать какую-нибудь осаду, брал у городов взаймы артиллерию, теперь имел столько пушек, что мог штурмовать несколько крепостей одновременно. Это ознаменовало начало новой эры в развитии вооружений[68]. Сын Карла Людовик XI подкрепил организационную перестройку армии финансами, увеличив бюджет артиллерии едва ли не впятеро[69].
Следующая крупная череда боевых действий, каковой стали итальянские войны конца XV – первой половины XVI в., была уже невозможна без пушек. Почти все, кто писал в Италии о военном деле эпохи Ренессанса, подчеркивали революционное воздействие новой французской артиллерии[70]. Итальянские города сдавались французам один за другим. Как отмечал флорентийский свидетель этих событий, французы «по стене бьют из тридцати или сорока орудий, быстро превращая ее в пыль»[71]. Даже небольшое ядро обладало значительно большей пробивной силой, чем, скажем, окованное бревно, использовавшееся ранее в качестве тарана.
Не меньшее значение пушки имели и на поле боя. Битвы при Равенне в 1512 г. и при Мариньяно в 1515 г. французы выиграли именно благодаря артиллерии[72]. Их стратегия, позднее перенятая испанцами и немцами, состояла в том, чтобы артиллерийским ударом внести смятение в ряды противника, а затем довершить его сокрушение конницей[73]. Итальянские военачальники Джан Паоло Вителли и Просперо Колонна, видя все это, с грустью отмечали, что войны теперь выигрываются больше индустрией и хитростью, чем действительной схваткой армий[74]. Стало ясно, что с данного момента расходы на огнестрельное оружие необходимо в обязательном порядке включать в военный бюджет каждому, кто намеревается победить противника. А расходы эти регулярно возрастали. Пушечный выстрел в XVI в. обходился в пять талеров – сумму, равную месячному жалованью пехотинца[75]. По оценке великого французского историка Фернана Броделя, Венеция нуждалась в порохе, купить который не позволяли все средства ее годового бюджета[76].
К тому времени артиллерия достигла такого качественного уровня, на котором ей впоследствии предстояло пробыть примерно триста лет. Три важнейших новшества обусловили радикальный перелом в военном деле. Во-первых, изобретение зерненого пороха, обладающего большей взрывной силой, чем порошкообразный. Во-вторых, изготовление литой пушки сравнительно меньшего, чем раньше, размера. В-третьих, появление компактного чугунного ядра вместо старого каменного. Кроме того, изобретение зерненого пороха дало к концу XV в. толчок развитию стрелкового оружия.
Первые «ручницы» появились в Италии и Южной Германии во второй половине XIV в., однако тогда процесс заряжания «ружья» был еще столь долог, что его практически не удавалось использовать в бою. Тем не менее процесс перевооружения развивался. Решение о переводе стрелков с арбалетов на огнестрельное оружие впервые было принято в Венеции в 1490-х гг. Вскоре за венецианцами последовали другие итальянские государства. А в XVI столетии аркебузы (чуть позднее и мушкеты) европейцы взяли на вооружение в массовом порядке[77]. При всей сложности обучения стрельбе из мушкета подготовка такого солдата занимала теперь значительно меньше времени, чем хорошо владеющего мечом рыцаря.
Удорожание войны оказалось связано не только с появлением нового оружия, но и с необходимостью коренной реконструкции фортификационных сооружений, вызванной гонкой вооружений. Старые замки уже не справлялись со своими функциями. Артиллерия легко преодолевала сопротивление обороняющихся, о чем свидетельствует тот факт, что в конце XV – первой половине XVI столетия в Европе не было отмечено ни одной длительной осады, которыми было так славно Средневековье[78]. В частности, проблемы возникали по той причине, что старые крепостные башни имели крыши малого диаметра. Это не позволяло устанавливать там пушки. Для разрешения проблемы в середине XV в. крыши были вообще убраны, а вместо них сооружены специальные площадки. Потом постепенно стали перестраивать сами башни. В новых условиях они должны были быть не столь высокими, как раньше (поскольку главной опасностью для осажденных становились теперь не штурмующие крепость воины, а пробивающая стены артиллерия), но зато более толстыми и по возможности вынесенными вперед. Изнутри они могли оставаться открытыми, поскольку, в отличие от средневековых донжонов, не предназначались для выдерживания осады в одиночку, но зато должны были вмещать в себя как можно больше пушек. Понадобилась и принципиально новая система расположения отверстий для стрельбы. Башни имели теперь больше боковых амбразур, расположенных совсем низко, благодаря чему окружающие крепость рвы можно было простреливать по всей их длине[79]. Крепости все чаще стали строить на равнине, а не на вершинах холмов, поскольку «вертикаль» уже не давала обороняющимся преимуществ, зато «горизонталь» позволяла делать объект масштабнее и вмещать в него значительно больший гарнизон. Увеличение численности солдат требовало увеличения боеприпасов и припасов съестных, что означало необходимость в дополнительных ресурсах. Великий художник Альбрехт Дюрер в своем «Наставлении к укреплению городов» писал: «И если скажут, что это будет дорого стоить, то пусть вспомнят о царях Египта, тративших так много на пирамиды, от которых не было никакой пользы, в то время как эти затраты приносят большую пользу»[80].
Яркий пример трансформации средневековой системы фортификации можно обнаружить в Таллине, где лучше, чем во многих других европейских городах, сохранилась крепостная стена с многочисленными оборонительными башнями. Практически все они однотипны за исключением более поздней «Толстой Маргариты». Она была завершена в 1529 г. Как следует из самого «прозвища» башни, она значительно больше в диаметре, чем другие. При этом одна лишь толщина стен составляет 4 метра[81]. Наверху находится большая открытая площадка, на которой могли устанавливаться пушки. Кроме того, в «Толстой Маргарите» есть амбразуры, расположенные по всей окружности.
Другой интересный случай – Барбакан, сооруженный в Кракове в 1498–1499 гг. перед Флорианскими воротами. Это – укрепленное сооружение, внешне похожее на «Толстую Маргариту» (те же самые 24 метра в диаметре), но уже не входящее составной частью в старую крепостную стену, а вынесенное наружу. Барбакан имел трехметровой толщины стены и прикрывал Краков со стороны предместья Клепаж, откуда неприятель мог подвести к городу осадные машины и артиллерию[82]. В Варшаве несколько позже построили похожий Барбакан. А в Московском кремле подобные функции выполняла Кутафья башня.
Такого рода сооружения защищали от натиска противника городские ворота, но в 1497 г. генуэзцы обнаружили, что можно прикрывать от артиллерийского огня не только ворота, но всю куртину в целом. Так появились равелины[83]. А перед ними стали выкапывать глубокие и широкие рвы для того, чтобы держать вражескую артиллерию на расстоянии и мешать противнику закладывать мины непосредственно под стены крепости[84].
Еще одно важное новшество – использование в качестве городских стен толстых земляных валов, которые могли лучше, чем камень, выдерживать артиллерийский огонь. Данный факт случайно обнаружили пизанцы в 1500 г., когда, осажденные флорентийцами, они спешно воздвигли насыпь за разрушенным участком старых городских укреплений. Впоследствии пизанский опыт использовался в разных городах – Падуе, Парме, Марселе, Меце, Сиене и др[85]. Русские «переоткрыли» пизанское изобретение в 1580 г. при осаде поляками Великих Лук, но это, увы, не спасло город[86].
Земляные валы хорошо дополнялись еще одним важным изобретением эпохи – бастионом. Крепостная стена должна была быть не прямой, как в Средние века, а извилистой, чтобы выдвинутые вперед укрепления позволяли обрушивать на противника перекрестный огонь и это затрудняло бы осуществление штурма. В строительстве крепостных бастионов первенство держала семья флорентийских инженеров и архитекторов Сангалло[87].
Один из наиболее хорошо сохранившихся образцов новой фортификации можно увидеть в Лукке, где расположены земляные валы столь значительной толщины, что по ним сегодня проложен прогулочный бульвар, огибающий старый город. Одиннадцать тупоугольных бастионов, укрепленных кирпичной кладкой и 126 орудиями, способны были держать под обстрелом всю окружающую Лукку территорию, тогда как их самих неприятельские снаряды пробить не могли[88]. При сравнении Лукки с Таллином нетрудно заметить качественные изменения фортификации эпохи Ренессанса по сравнению со средневековыми стенами. Но самым ярким примером оборонительных сооружений нового типа является перестройка стен Вероны, предпринятая архитектором Микеле Санмикели во второй четверти XVI в. Он впервые использовал систему бастионов не просто для отдельной крепости, но для обороны целого города[89]. Санмикели создал мощные укрепления, способные держать под обстрелом все пространство, на котором действовал противник. Такого рода сооружения стали затем распространяться по Европе. В частности, итальянцы строили укрепления во Франции. А фламандец Симон Штевин развил имевшийся фортификационный опыт во время нидерландской революции[90]. На территории России бастионы, построенные в 1560–1580-х гг., можно осмотреть в Выборге. Вместо узких, тесных феодальных замков, загроможденных разными предметами обороны, стали строить новые, просторные крепости. Перед ними создавались дополнительные укрепления – земляные валы, снижавшие эффективность артиллерийского огня противника. Изменилась и конструкция стен, для укрепления которых понадобились теперь внутренние контрфорсы, скрытые в земляном валу. Особые проблемы возникли в морских портах и в городах, расположенных по берегам судоходных рек. Там понадобилось сооружать вдоль берега башни, соединенные между собой валами, которые защищали корабли от пушечных ядер противника[91]. Необходимость подобного строительства, естественно, еще больше увеличила стоимость фортификационных работ и поставила ведение эффективной войны в зависимость от финансовых возможностей сторон[92]. «В стены цитадели Антверпена, законченной в 1571 г., было уложено 30 миллионов кирпичей. Стоимость пушек и пороха, потребных для обороны таких укреплений, также была обескураживающей. В отличие от средневековых замков, подобные крепости были не по карману мелким феодалам, это были стратегические, а не тактические твердыни. Их могли позволить себе только короли и императоры, властители централизованных государств, обладающих большими ресурсами»[93]. Даже весьма небедный Святой престол вынужден был в 1542 г. отказаться из-за дороговизны от амбициозного проекта окружения Рима 18 мощными бастионами[94]. Но зато там, где удавалось создать валы, рвы, насыпи и бастионы, оснащенные артиллерией, «обороняющиеся города стали почти неприступными»[95].
Только очень богатые властители могли позволить себе и еще один качественно изменившийся вид вооружения – военно-морской флот. В Средние века основным кораблем являлась гребная галера, а морское сражение представляло собой рукопашную схватку сцепившихся между собой судов. Как это выглядело, можно наглядно представить себе, например, в одном из залов сиенского Палаццо Публико, где на фреске 1408 г. «переплелись» галеры враждующих сторон, а бойцы ощетинились копьями, мечами, луками так, как будто сражаются в поле. Но уже в морской битве с турками при Лепанто (1571 г.) европейцы, помимо галер, использовали большие галеасы, вооруженные артиллерией[96]. А корабль новой эпохи был уже совсем иным. Он представлял собой плавучую крепость, двигающуюся под парусами, снабженную пушками и вступавшую в бой с противником, ведя артиллерийский огонь на расстоянии. К взятию на абордаж в этих условиях прибегали редко. Боеспособность флота определялась не столько количеством размещенных на нем воинов, сколько быстроходностью и числом орудий. Строительство кораблей требовало теперь таких ресурсов, которые трудно было собрать даже богатому городу.
Итак, огнестрельное оружие, новый подход к фортификации и строительство оборудованных пушками кораблей в совокупности представляли собой первую причину трансформации армии и связанной с этим потребности в больших финансовых ресурсах. Другой причиной стало использование профессиональных наемников. «Наемные военные и чиновники надежнее жалуемых землей – провинившимся и некомпетентным можно просто перестать платить»[97].
Такого рода войска не были для Европы новинкой. Преимущество наемных отрядов перед иными формами организации армии наглядно демонстрировала история военного дела Византии, являвшейся в раннее Средневековье самым мощным европейским государством. Но она же демонстрировала, насколько трудно сохранить профессиональную армию при отсутствии денег.
Начиная с III в., римский солдат получал от государства содержание. Для комплектования армии император Диоклетиан ввел воинскую повинность, которая была возложена на землевладельцев среднего класса. При этом вместо рекрута государство могло потребовать деньги. Когда во второй половине IV в. наметился кризис в деле комплектования армии, Империя сделала упор на замену рекрутов варварами. Они получили земли для расселения и обеспечивали охрану Дуная, препятствуя проникновению других варваров. Римляне же выполняли свой «воинский долг» перед государством по большей части деньгами, позволявшими платить новым воинам («федератам», как стали их называть) такую же зарплату, какую получал обычный солдат[98]. Таким образом, римское войско стало больше походить на наемное, чем на рекрутское. Однако в VII в. Византию постиг новый кризис армейского устройства, который, по всей видимости, был связан с арабским завоеванием и потерей ряда богатых территорий, обеспечивавших выплату налогов. Содержать наемников стало трудно, и число иноземных солдат сильно сократилось. «Начиная с VII в. и до XI в. в Византии господствует так называемая фемная организация. <…> Большая часть византийской армии в этот период состояла из иррегулярных ополчений, которые базировались по особым военно-административным территориальным округам, называвшимся фемами»[99]. Воины в этих ополчениях именовались стратиотами. В мирное время они сами себя обеспечивали посредством ведения хозяйства. А в случае войны обязаны были являться по приказу фемного стратига с оружием, амуницией и лошадьми, приобретаемыми за собственный счет[100]. Понятно, что качество боевой подготовки стратиотов было невысоким. К тому же из-за дифференциации доходов и обнищания населения некоторые «военнообязанные» утрачивали возможность обеспечивать себя. В итоге Византия вынуждена была вновь перейти к наемному принципу формирования войска, чему помогло происходившее в X в. масштабное переселение армян, давшее Империи новых иноземных солдат. «Профессиональные наемные войска на службе Империи с точки зрения тактики были более перспективными и обычно обеспечивали лучшее соотношение денежных затрат и получаемого результата, чем дешевые, но в основном плохо подготовленные фемные ополчения. <Кроме того> наемные солдаты больше зависели от тех, кто им платил, чем провинциальные войска»[101]. «В то время как враги Византийской империи по большей части вынуждены были довольствоваться племенным ополчением, добровольческими отрядами, лихими людьми или угнетенными крестьянами, копавшимися на своих полях, чтобы обеспечить себя скудным пропитанием, византийцы могли позволить себе круглый год держать имперских воинов на жаловании и служилых моряков»[102].
Похожим образом обстояло дело и на Западе. Как только западноевропейская экономика позволила прибегнуть в широких масштабах к найму солдат, так сразу армия стала подвергаться радикальной трансформации.