Где-то далеко пылает все небо. Красно-кровавый цвет становится фоном картины Питера Брейгеля. Но это не мирное закатное солнце. Это война. Это пожары. Это горящие города. Это, по сути дела, тот фон, на котором разворачивается вся европейская жизнь XVI в. В нашем нынешнем понимании война и мир – два разных состояния, поочередно сменяющих друг друга. Мирные трудовые будни порой прерываются тяжкими военными испытаниями. Но затем вновь наступает эпоха спокойного созидания. В эпоху Брейгеля все было совсем иначе. Война в жизни народов присутствовала практически постоянно. И не только потому, что часто прерывала мир. Само мирное существование невозможно было без постоянной оглядки на войну. Без постоянной подготовки к ней. Без постоянного выстраивания мирной жизни как фундамента, на котором будет созидаться жизнь военная.
В «Безумной Грете» нет непосредственного изображения «Триумфа смерти». Он у Брейгеля изображен в другой картине. Там прямо у нас на глазах лежит множество трупов. Там страшные скелеты собирают жатву в виде большого числа черепов, погруженных на повозку. Там на переднем плане – гроб, а на заднем – казни. Там видно передвижение войск. «Триумф смерти» страшен, но в то же время хорошо понятен. На войне как на войне. А вот в «Безумной Грете» происходит что-то не вполне ясное. Недаром эта картина, хранящаяся в маленьком музейчике мирного бельгийского города Антверпена, считается самой загадочной работой Брейгеля.
С пожарами на заднем плане все ясно: именно там царит настоящий триумф смерти. А что у нас происходит на переднем? «Кто эта рослая одуревшая баба, которая большими солдатскими шагами шествует по аду? – задается вопросом биограф Брейгеля Клод Анри Роке. – На голове у нее вместо каски железный котелок, и меч она выставила вперед, как будто это пика или вертел; в ее грязно-белом фартуке увязана целая батарея кухонной утвари; грудь прикрыта самодельной кирасой, судя по цвету – из обломка глиняного кувшина; она держит корзину с провизией, из которой торчит сковорода, и локтем прижимает к себе тяжелый ларец, наполненный монетами или жемчугом; на левую руку она напялила латную рукавицу. За спиной ее банда деревенских мегер подвергает разграблению ад (или то, что очень его напоминает); выглядят они так, как будто сейчас отправятся с корзинами и тюками на рынок. <…> Они мародерствуют с таким увлечением, с каким другие женщины занимаются предпасхальной уборкой. Странный персонаж в коротком одеянии оседлал крышу дома, который они грабят, и вычерпывает половником содержимое разбитого яйца, выступающего из его задницы. Золото вперемешку с дерьмом сыплется на головы мегер»[1492].
Все это – от мрачно-красного зарева на заднем плане картины до мрачно-темных людей на переднем – формирует у зрителя чувство апокалиптического ужаса. Мы попали в самое средоточие человеческой мерзости. Гоббс сказал бы, наверное, что это и есть война всех со всеми: не просто сражение группы мобилизованных на битву людей, а именно поножовщина тех, кто постоянно готов грабить живых и мертвых. А может быть, Гоббс, доведись ему видеть «Безумную Грету» Брейгеля, предположил бы, что та огромная голова, которая изображена в левой части картины, это и есть Левиафан? Это и есть то самое государство, которое должно утихомирить взбесившихся людишек, пресечь хаос и погасить бунтующие страсти?
Творение Брейгеля можно долго рассматривать в деталях, и каждая деталь будет информативна, но все же, наверное, центром всей композиции является противостояние Греты с Левиафаном. Этот монстр, конечно же, страшен. В его огромной разинутой пасти исчезают бесследно толпы людей. Но, кажется, Грета еще страшнее. Тупое лицо, приоткрытый рот, глаза, загоревшиеся от увиденной добычи. Она все сметает на своем пути. Она рвется к цели, не соразмеряя в безумии своем цели и средства. Она представляет собой безудержную разрушительную силу. Она олицетворение того непрерывного ужаса, который представляет собой война постоянная, нерегулируемая и подпитываемая животными страстями человека.
Даже Левиафану не по себе. Его единственный видимый зрителю глаз наполнен ужасом. Он поглощает людей и, кажется, сам при этом боится быть уничтоженным той страшной, безумной Гретой, которая потеряла человеческий облик.
Это вовсе не битва добра со злом. Это сражение олицетворенного страха с олицетворенным ужасом. Эта схватка инфернальных сил, прорывающихся наружу то в бунтующем диком народе, то в деспотичном цивилизующем государстве. В картине Брейгеля нас пугает все. Кто бы ни победил – будет плохо. Кто бы ни оказался сильнее – слабые пострадают обязательно. Не от преступности, так от деспотии. Не от злобы людской, так от покровительства господского. Не от меча Греты, так от зубов Левиафана. Сегодня мы знаем, что Левиафан оказался сильнее. Его рациональный расчет победил иррациональное безумие охваченной страстями толпы. Более того, Левиафан обуздал эту толпу, подчинил себе и даже поставил себе на службу. Война ведется Левиафаном на деньги, собранные с людей, руками людей и людскими мозгами, творящими все более мощные орудия самоуничтожения. Проваливаясь в его огромную пасть, люди оказываются в ловушке, из которой затем не так-то просто выбраться. В ловушке этой темно и сыро. Там можно медленно обустраиваться, не боясь оказаться среди пожарищ дикого, неурегулированного мира. Но там нельзя взрослеть, развиваться, становиться сильнее. И главное: там нельзя жить собственной жизнью, а только жизнью Левиафана.
Левиафаны в Европе бывали разные. И соответственно, разными были ловушки. Одни держали людей долго и цепко. Другие – со временем отпускали, изрядно помучив. Наша русская ловушка оказалась одной из самых цепких. Однако и из нее со временем удалось выбраться на свободу.