Итак, устранение «неправильных» людей, строительство «правильных» городов и разбивка «правильных» парков формировали новый облик Старого Света. Но Свет все же был Старым. В максимальной степени новаторский дух рационализма, желающего обеспечить благо людей на основе единого плана, проявился в Новом Свете, где можно было создавать колонии, руководствуясь картезианской волей одного «мудрого законодателя» или взаимосвязанной группы лиц. Колониальный экспериментаторский рационализм хорошо показывает возможности и проблемы того видения мира, которое формировала эпоха. Началось всё в Южной Америке в испанских колониях под руководством Церкви, желавшей дать ответ на вызов, брошенный ей протестантизмом, и стремившейся найти новые гармоничные формы существования общества, которое не удастся разложить всяким Лютерам и Кальвинам. В 1607 г. генерал иезуитов Клаудио Аквавива сформировал особую провинцию своего ордена в Парагвае с тем, чтобы заниматься там conquista espiritual, принципиально отличающейся от той силовой конкисты, которой злоупотребляли конкистадоры со времен Кортеса и Писарро. Отцы-иезуиты должны были привлекать индейцев к христианству, крестить их, заниматься духовным воспитанием новообращенных, приучать к труду и отучать от всяких вредных языческих привычек. В 1609 г. испанский король Филипп III принял предложение ордена, согласно которому на территории Парагвая иезуиты осуществляли самоуправление и без всяких светских властей контролировали индейские поселения. В 1610 г. была основана первая так называемая редукция, и уже через десять лет под контролем иезуитов находилось 13 больших поселений, а спустя еще два десятка – целых 30. Редукции представляли собой маленькие индейские деревни, объединенные в одну большую общину[1443]. Иногда этот эксперимент называют государством иезуитов в Парагвае, хотя вернее, конечно, говорить об их колонии. Иезуиты были прагматиками и рационалистами. В отличие от старых католических орденов они стремились к достижению результата в Граде земном. Они хотели построить максимально благоустроенный мир, а не только молиться о спасении души после смерти. Хотели противостоять силам, разрушавшим католицизм, причем были не просто охранителями, отстаивавшими старое, но и созидателями, стремившимися к новому. Они интегрировали веру, взятую у Святого престола, с делом, которым занимались государства Нового времени. В Старом Свете иезуиты создавали новую систему образования, благодаря которой надеялись получить хорошо подготовленную христианскую элиту – опору Святого римского престола и сильного противника всех разлагающих католицизм сил. А в Новом Свете они стремились к формированию не только элиты, но и широкого слоя новых людей, готовых жить умеренным трудом ради неумеренной веры в Бога.

Дикари, обнаруженные в Новом Свете, немало шокировали святых отцов своим поведением – особенно склонностью к пьянству. Так, например, наблюдатели в Канаде отмечали, что, опьянев, индейцы «сбрасывают одежду… и бегают… голыми, избивая друг друга. Они откусывают друг другу носы и уши, так что у немногих лица без изъянов. Они бегают, завывая, с ножами в руках; они радуются, видя своих женщин и детей, убегающих от них, как будто они были господами мира. Некоторые убивают семью, которую находят»[1444]. А те, которые семью не убивают, зачастую выносят из дома всё, что возможно, на продажу – одежду, одеяла, даже пищу[1445]. В Канаде иезуиты всячески пытались пресечь торговлю спиртным с индейцами, но основная попытка навести рациональный порядок в этом мире диких страстей была предпринята ими на юге Америки.

«Государство в Парагвае» стало по большому счету огромным трудовым лагерем, где все, казалось, выстроено на рациональных основаниях. Свободы не было, рынка не было, частной собственности не было. Зато было полное обеспечение и не слишком напряженный труд. Индейцы-гуаранис сообща работали на полях и в мастерских под присмотром отцов-иезуитов, а за труд получали из «общака» продукты, необходимые для скромной жизни. При этом выбиться в начальники аборигены не могли. Максимумом карьеры для индейца становилась должность помощника при иезуите[1446]. В общем, получалось нечто среднее между социализмом, патернализмом и апартеидом.

Сегодня трудно сказать, была ли такая христианская жизнь для индейцев лучше старой языческой, но, во всяком случае, ни экономического, ни духовного прорыва в Парагвае не случилось. Он так и остался дальней окраиной западного мира: не лучше, но, возможно, и не хуже множества колоний, устроенных европейцами на менее рационалистических основаниях. И по сей день Парагвай – это не слишком успешная развивающаяся страна, тогда как некоторые североамериканские поселения (Новая Англия, Пенсильвания) заложили основы такой преуспевающей, динамичной страны, как США. Почему же эксперимент с индейцами провалился?

По всей видимости, потому, что, несмотря на внешние признаки больших перемен, в реальности система подневольного труда без материальных и карьерных стимулов, без привлекательного земного «образа будущего» оставалась примерно такой же, как в других обществах XVII в. «К несчастью, отцы не развили их естественных творческих дарований, и в своем нетерпеливом стремлении создать как можно скорее цивилизацию по европейскому шаблону они выдрессировали их, превратив в настоящие машины. Избавив индейцев от материальных забот, они лишили их и той небольшой доли инициативы, которая существовала у них раньше. Поэтому высокая культура миссий является, в сущности, лишь искусственным, оранжерейным продуктом, который несет в самом себе зародыш смерти. Ибо, несмотря на всю дрессировку, гуаранис остался в своей основе тем, чем был: ленивым, ограниченным, чувственным, прожорливым и грязным дикарем. Он, как утверждают сами отцы, работает лишь до тех пор, пока чувствует над собой палку надсмотрщика. Как только его предоставляют самому себе, он равнодушно позволяет жатве гнить на полях, приходить в упадок орудиям, погибать стадам. Если за ним не смотреть во время полевых работ, случается даже, что он вдруг распрягает вола, закалывает его, разводит костер из деревянных частей плуга и вместе со своими товарищами пожирает мясо, вплоть до последнего куска»[1447].

У протестантов тоже были попытки формировать своих «правильных индейцев». Например, в Северной Америке (в районе фронтира между Новой Англией и Новой Францией) англичане пытались использовать гугенотов для перевоспитания франкоязычных аборигенов в духе истинной веры[1448]. Но самый интересный пример рационально организованного североамериканского поселения – это колония в Джорджии. Создавали ее не испанские иезуиты, думающие о Христе, а английские джентльмены, думающие о народе, поэтому конкретные формы организации в Парагвае и в Джорджии существенно различались. Но общего в этих двух моделях было все же гораздо больше. Главным сближающим светскую и церковную модели моментом было характерное для рационализма представление о возможностях разумного планирования оптимального жизнеустройства. «Умные джентльмены» лучше, как им представлялось, знали, что нужно простым труженикам и как следует обеспечить им нормальную жизнь.

Колония возникла в 1730-х гг. В Англии это было время беспредельной коррупции и цинизма. Поскольку многим джентльменам такое положение дел не нравилось, общество с энтузиазмом восприняло идею создания американской колонии на бесприбыльной основе. Организаторы обещали не наживаться, и все выгоды должны были достаться простым участникам этого проекта[1449]. В стране насчитывалось множество бедных, неприкаянных людей. Их предполагалось перевезти в Америку за счет благотворителей, обеспечить работой в Джорджии и на первое время – еще и всем необходимым для скромной жизни на земле. Сходные по духу идеи организации подобных колоний бродили в умах людей века рационализма. Один проект предполагал даже «правильный» механизм расселения колонистов. Его идеологи ничего не пускали на самотек. Вся подлежащая заселению территория разбивалась на округа. Управляющий каждого округа находился в центре большого квадрата, чтобы ему было удобнее следить за тем, как колония трудится. А из места его нахождения в разные стороны расходились вычерченные по линейке дорожки. Вдоль дорожек размещались усадьбы колонистов – все на виду, все стандартных размеров и правильных геометрических форм. При этом в каждой четверти округа находился ровно посередине еще один квадрат – выпас для скота. Получалось что-то вроде идеального города эпохи рационализма: эдакие маленькие амстердамы и санкт-петербурги, но в деревенском исполнении[1450].

Колония в Джорджии должна была встроиться в рыночную экономику, что вполне соответствовало английским нормам жизни, но организаторы решили подправить эти «несовершенные» национальные традиции в духе времени. По-видимому, им казалось, что они наделены должными знаниями и все сделают гораздо лучше рынка, поскольку обладают высоким разумом и хорошим образованием, а также не коррумпированы и не стремятся к максимизации доходов. Попечители максимально устранили товарно-денежные отношения, установив для колонистов жесткий порядок владения землей, не предполагавший никакой купли-продажи. Но, «запретив свободное владение ею, свободное приобретение, обмен и использование, попечители сделали существование колонии бессмысленным»[1451]. Предполагалось, что одинаковые маленькие наделы устранят эксплуатацию и не позволят переселенцам жить в нищете и праздности. То есть по большому счету в Джорджии, как и в Парагвае, цели организации колонии были не хозяйственными, а воспитательными. Требовалось исправить огрехи нарождающегося в Англии капитализма, сформировать нового человека. В одном случае у этого человека вера преобладала над трудом, а в другом, скорее, труд над верой, но в обеих моделях появлялся человек, действующий на основе своеобразного «морального кодекса строителя рационализма». Более того, предполагалось обеспечить «национальное равноправие». Организаторы проекта, реализовывавшегося в Джорджии, были принципиальными противниками рабства, столь широко распространенного на частных плантациях в соседней Каролине. «Негр-раб рассматривался заседавшими в далеком Лондоне хозяевами как угроза всему их проекту»[1452].

Хозяйственные цели уступали «бесхозяйственным» даже в рамках экономического мышления, которое было не чуждо организаторам проекта. Сегодня известно, что успех заокеанских колоний основывался на их специализации, т.е. на том, что в Америке выращивали сахар, табак и хлопок – продукты, на которые был большой спрос в Европе. Но идеологи проекта хотели развивать импортозамещение с тем, чтобы исключить «невыгодные» закупки разных товаров у иностранцев. Сэкономив на импорте, полагали они, можно будет больше денег потратить на бедных и больше сформировать рабочих мест. Причем оплата труда на этих местах окажется низкой в сравнении с оплатой труда конкурентов именно из-за дешевизны собственноручно производимых продуктов (риса, пшеницы и мяса), используемых для прокорма работников[1453]. Видно, что идеологи колонизации основывались в своем проекте не только на желании помочь бедным, но и на разуме. Они полагали, что их рациональные основания правильнее, чем сложившаяся рыночная практика. Впрочем, и экспортная ориентация в Джорджии предполагалась. Но специфическая. По замыслу стратегов, колония должна была производить шелк, а потому каждому колонисту предписывалось посадить определенное число тутовых деревьев[1454]. Рационально мыслящие идеологи знали, что в Италии шелкоткацкие фабрики являются высокоприбыльным бизнесом. Так почему бы не скопировать итальянский опыт, коли есть земля, способная родить шелк? Эти «генералы от экономики» фактически готовились к прошедшей войне вместо того, чтобы дать своему проекту рационально среагировать на вызовы современности. В итоге успеха в производстве шелка добились лишь беглецы-протестанты из Зальцбурга, которых приютили в Джорджии. Английские колонисты, происходившие из числа бедняков, не умевшие и не желавшие напряженно работать, в этом деле потерпели крах[1455].

В итоге рациональный проект «умных джентльменов» полностью провалился. Даже расчеты размеров участка, способного прокормить семью, оказались ошибочными. В реальности с него трудно было кормиться. А рынок, загнанный в административные рамки, не способен был выправить ситуацию. Поэтому колонисты, не имевшие права ни прикупить земли, ни продать ее, стали терять интерес к работе и «голосовать ногами» против проекта, в который их втянули. Джорджия становилась брошенной колонией[1456], а ее идеологи – интеллектуальными банкротами. Рационализм рационализаторов оказался нерациональным. «Главный порок общего плана колонии заключался в самом складе их ума, подавлявшем ту спонтанность человеческого действия и тот дух эксперимента, которые и составляли настоящее, а не мнимое духовное богатство Америки»[1457].

Помимо региональных рационалистических экспериментов в Парагвае и Джорджии, существовали и отраслевые, осуществленные непосредственно в Европе. Например, попытка превратить дикий лес в нечто вроде лесного огорода, на котором разводится древесина для вырубки. Ко второй половине XVIII в. удобные для лесозаготовки леса были в значительной мере вырублены, а потребности экономики в древесине всё возрастали. Поэтому в Пруссии и Саксонии возникло намерение выращивать лес максимально рационально для того, чтобы его удобно было рубить, пилить, а затем вновь высаживать на освободившихся участках. Таким образом, лес за несколько десятилетий восстанавливался и оказывался пригоден для новой вырубки. А пока шло восстановление, заготовка древесины осуществлялась на соседних участках, которые точно так же подвергались обновлению. Со временем немецкий опыт был перенят в Англии, Франции, Соединенных Штатах и странах третьего мира.

Суть лесной трансформации состояла не только в том, чтобы регулярно высаживать новые деревья, а в том, чтобы максимизировать число полезных «стволов»: убрать подлесок, унифицировать посадки, располагать деревья вдоль специальных просек, поскольку так удобнее будет затем их пилить, грузить и вывозить. «Немецкий лес стал эталоном навязывания беспорядочной природе тщательно выстроенной научной конструкции. <…> Налицо было стремление к армейскому порядку – в полном смысле этих слов. В лесу деревья должны были стоять параллельными, однородными рядами, удобными для обмера, подсчета, вырубки и заменены на новые ряды, составленные из таких же “призывников”. Как и армия, лес управлялся иерархически – сверху, он предназначался для выполнения одной-единственной задачи и находился в распоряжении единственного командующего. В пределе даже не нужно было смотреть на этот лес; он должен был точно “вычитываться” из таблиц и карт в конторе лесничего»[1458]. В краткосрочном плане эксперимент удался неплохо. Лес превратился в машину по производству единственного товара. Производительность каждого участка земли повысилась. Заметно сократилось время ротации леса. Однако в долгосрочном плане сказалось то, что лесоводческий разум не мог предусмотреть сложную реакцию природы на столь активное вмешательство в ее жизнь. Негативные последствия стали очевидны после второй ротации. На это потребовалось около ста лет. Во втором поколении деревья-призывники сильно регрессировали. «Был нарушен исключительно сложный процесс, включающий строение почвы, питание и симбиоз грибов, млекопитающих, насекомых и флоры <…>, что имело весьма серьезные последствия. И все эти последствия имеют, по большому счету, одну причину – радикальную простоту научного леса»[1459].

Наконец, своеобразным «отраслевым» экспериментом можно, наверное, считать фортификационную деятельность Себастьена Ле Претра де Вобана во Франции эпохи Людовика XIV. Маршал Вобан был сильным военным инженером и построил ряд важных крепостей. Но характерно, что его деятельность сводилась не просто к созданию отдельных объектов, как раньше. Маршал стремился сделать свою страну чем-то вроде единого укрепрайона. Для этого Франция должна была принять идеальную геометрическую форму, и Вобан даже уговаривал короля отказаться от тех завоеванных территорий, которые не вписывались в квадрат[1460]. При всем значении фортификации вряд ли реалистично было надеяться на то, что все развитие страны станет осуществляться в зависимости от развития крепостей, но рационализм вполне мог себе представить подобную фантастическую схему. Правильно расставленные крепости, так же как правильно расставленные деревья и дома колонистов, представлялись основой разумно обустроенной жизни.