В Московии образование государства Нового времени не могло произойти тем же способом, как в описанных выше западноевропейских случаях. Мы уже видели раньше, что деньги и формирование наемного войска не имели для Московии такого же значения, как для государств с богатыми городами. Тем не менее общая схема формирования государства оказалась в целом похожей на западную. Царь создавал собственное войско и выходил из-под зависимости от князей и земских ополчений благодаря ресурсам, которые сосредотачивал у себя и мог раздавать «своим людям». В данном случае ресурсом были в основном земли и в меньшей степени деньги. Помещики, получавшие землю от царя, были заинтересованы в том, чтобы служить именно ему. Стрельцы, если им исправно платили, тоже служили государю. Спор мог возникать, естественно, о легитимности того или иного государя (особенно в Смутные времена). Но любой царь, признанный легитимным, мог распоряжаться помещичьей армией и стрельцами примерно так же, как мог распоряжаться западный государь войском, которому он платил деньги из своей казны.

Таким образом, в странах, где доминировала денежная плата за воинский труд, формирование государства происходило в системе отношений «монарх – наемники – аристократия – бюргерство». Монарх привлекал тем или иным образом деньги бюргерства и оплачивал содержание армии, чем ставил ее в зависимость от своей воли. Аристократия могла этому какое-то время сопротивляться, но в конечном счете тоже занимала свое место среди тех, кто «продавал шпагу» королю. В Московском государстве возникал иной четырехугольник, вытекающий из особенностей нашего исторического пути: «царь – татары – помещики – бояре». Выпадение из этой системы бюргерства как важнейшего союзника монархии, предоставлявшего ей финансовые ресурсы, ставит вопрос о том, как же царям удалось возобладать над боярством и создать централизованное государство. Земля находилась у бояр, ее нельзя было, как представляется на первый взгляд, забрать у них без поместной армии для того, чтобы наделять уделами помещиков. Но поместной армии не могло сложиться до тех пор, пока земля не отобрана у боярства и не предоставлена дворянам за будущую службу. По всей видимости, успех Москвы был связан здесь со сложным комплексом обстоятельств.

Началось все с политики московского князя Ивана Калиты, медленно расширявшего земельный фонд и финансовые ресурсы своего небольшого, затерянного в лесах городка, которому поначалу трудно было соперничать с сильными конкурентами. В принципе, он занимался тем же самым, что и другие князья. Но Иван Данилович умело использовал власть Орды (чьим представителем он стал, получив ярлык на великое княжение) для расширения собственной власти. Калита собирал дань с русских земель для хана и мог, конечно, присваивать значительные суммы в тех условиях, когда у любого государства (тем более отдаленной от места сбора денег Орды) не было механизмов контроля за фискальной деятельностью. Фактически деятельность Ивана напоминала деятельность жестокого откупщика с той лишь разницей, что князь обладал бóльшими возможностями осуществления репрессий в отношении неплательщиков. Насилие, примененное непосредственно самим Калитой в Ростове и ряде других мест, позволило Ивану Даниловичу пресечь сопротивление[799]. Более того, русские земли понимали, что в случае особо ожесточенного сопротивления налоговому гнету они рискуют испытать судьбу Твери, куда для подавления восстания пришли татары и полностью разорили город. Есть даже мнение, что хан увеличивал дань «по предложению Калиты, купившего себе такой ценой единоличную власть над великим княжением Владимирским»[800]. Стравливавшей русских князей (во всяком случае, московского и тверского) «орде выгодно было устроить своего рода аукцион, где побеждал тот, кто обещал заплатить наибольшую сумму»[801]. Особенно интенсивно Иван Данилович наваливался с фискальными требованиями на богатый Новгород, который мог выплачивать крупные суммы[802].

Московский князь богател, используя татарскую угрозу в своих личных интересах, и понемногу прикупал русские земли (Галич, Белозеро, Углич), расширяя территории и увеличивая власть[803]. Калита, конечно, не мог еще создать большое государство и стать царем Московии. Доминирование его потомков на Руси не было предопределено. Любая случайность могла изменить ход событий. Однако Иван Данилович способен был стать «первым среди равных». Обеспечив хорошим сбором дани лояльное отношение со стороны Орды, он резко снизил интенсивность набегов и добился для себя и своих сыновей «великой тишины» лет примерно на сорок[804], что также способствовало накоплению сил и богатств Москвы.

Второй важный фактор, обеспечивший укрепление великокняжеской власти, – те отношения, что установились между Василием II Темным и татарскими царевичами, которых он использовал для ведения войны со своими противниками на Руси. После того как Василий Васильевич побывал в татарском плену, эти отношения стали весьма близкими. По некоторым сведениям, за свое освобождение Василий обещал хану очень большие деньги[805]. Возможно, поэтому татарские отряды появились в составе его войска: надо было «выколачивать» из Руси обещанное. Дмитрий Шемяка – главный соперник Василия – писал тверскому князю, что великий князь «твою отчину, великое княжение Тферьское, да и наши отчины хощет предати татарам»[806]. Когда Дмитрий захватил Василия в плен и ослепил, причиной было, по новгородским сведениям, то, что он «татар привел на Рускую землю, и городы дал еси им, и волости подавал еси в кормление»[807]. По-видимому, кормление (и возможность грабить население во время войн) заменяло те финансовые ресурсы, которые в западных странах предоставляло монархам бюргерство. Наши «татарские контингенты» (как наемники на Западе) уменьшали зависимость великого князя московского от других князей и повышали вероятность принятия самостоятельных решений, направленных на укрепление личной власти. «Отражая решительную победу Василия II над его политическими противниками, распределение земель по завещанию великого князя наглядно свидетельствует об усилении процесса утверждения единовластия на Руси»[808]. Василий Темный «навел татар на Русь и платил ордынскому царю и наемникам-татарам колоссальные “выходы” и поборы. Василий II не только сделал татарские отряды составной частью русского войска, но и допустил создание мощного Казанского царства на государственных рубежах»[809].

По оценке Михаила Крома, не правление Калиты, а именно суровая династическая война второй четверти XV в., в которой победил Василий II, «стала поворотным моментом в истории Московской Руси: великое княжение, которое еще в конце правления Василия I представляло собой рыхлую политическую структуру, уже к середине столетия превратилось в монархию с явной тенденцией к единодержавию. Многие уделы были ликвидированы в ходе междоусобной борьбы, а те, что остались или были заново созданы по завещанию Василия II (1462), или потеряли былую автономию, а их владельцы из “братии молодшей” великого князя превратились в его, “великого господаря”, подданных»[810]. Именно в это время «появились понятия “господарства” и “самодержства”, которые несли в себе идею суверенитета, соединенную с представлением о неограниченной власти наследственного владельца (вотчинника), причем в качестве вотчины теперь могли рассматриваться целые княжества и обширные земли»[811].

Третий фактор укрепления власти Москвы – та победа, которую одержал над Новгородом Иван III. Эта победа дала ему возможность экспроприировать земли архиепископа, монастырей, а также значительной части боярства и наделить ими помещиков[812][813]. Историк Николай Борисов справедливо назвал действия Ивана Васильевича «великим переломом» в поземельных отношениях и сделал вывод, что «наряду с широким использованием отрядов служилых татарских “царевичей” создание дворянской конницы открывало путь к немыслимым доселе военным предприятиям»[814]. Армия нового типа стала быстро расширяться, и, хотя для внешних битв она была не очень хороша, в битвах внутренних с относительно слабыми соперниками могла представлять важнейшую опору для монарха. Дальнейшие победы, одержанные армией Ивана III, еще больше расширили земельный фонд, находившийся в руках государя, а значит, создали еще более широкую базу для развития войска. Появилась возможность развивать поместное землевладение в южных регионах страны, которые раньше пустовали из-за опасности постоянных набегов.

«Существовал и политический аспект поместной системы. Получая свои поместья от верховной власти, дворяне становились ее естественными приверженцами. Их политические симпатии неизменно были на стороне “кормильца” – великого князя. Сама незначительность их поместья, его условный характер воспитывали их в духе смирения и послушания. Вместе с тем они с удовлетворением воспринимали любые расправы государя с вотчинниками-боярами, богатство и гордость которых вызывали у бедных дворян понятное негодование»[815]. Проще всего, конечно, было начинать эти расправы с Новгорода, стоявшего особняком среди русских земель. Новгородцев нетрудно было наказать за симпатии к Литве и «измену» Москве, при этом новгородские «кланы» не пересекались с московскими и, значит, становились легкой жертвой для государя[816]. Он ликвидировал потенциальных противников, захватывал их имущество, а затем, укрепив новыми землями дворянство, мог браться и за расширение репрессий.

Пик расправ пришелся на опричнину, которую устроил Иван Грозный, непосредственно приступивший к репрессиям в отношении бояр – уже не только «враждебных» новгородских, а своих же собственных. Опричнина стала четвертым фактором усиления власти московского государя – самым известным, хотя, наверное, все же не самым важным в сравнении с тремя отмеченными выше. Если обычное помещичье войско представляло собой, скорее, символическую силу, потенциально способную действовать против «внутреннего врага», но на практике не использовавшуюся для выполнения полицейских и карательных функций, то опричное войско уже непосредственно занималось репрессиями, превентивно подавляя сопротивление, которого, возможно, опасался государь. «По замыслам опричного правительства, привилегированное дворянское войско должно было стать надежным орудием в борьбе с непокорной знатью»[817].

Именно борьба монарха с оппозицией, а не классовая борьба лежала в основе формирования нового репрессивного института. Вне зависимости от того, происходили ли опричники из высших или низших социальных слоев, они были личными слугами царя, готовыми на все для исполнения любого его приказа[818]. А для того, чтобы получить оптимальный отряд личных слуг, Иван совершал «непрерывный пересмотр всего служилого класса и его владений, передвигал и перетасовывал отдельных его представителей, создавал новое их распределение и опять менял его без конца»[819]. Поначалу намерения молодого Ивана насчет передвижки и перетасовки вызывали жесткое сопротивление Церкви, которая обладала известной самостоятельностью и не позволяла даже царю покушаться на свои имущественные права[820]. «Для усиления контроля за армией Иван IV пытался расширить систему поместий, введенную еще его дедом. В 1550 г. он опубликовал так называемую “Тысячную книгу”, список из тысячи государевых слуг, которых хотел призвать на государственную службу, наделив их при этом обработанной землей поблизости от Москвы. Осуществить этот план целиком ему не удалось из-за противодействия Церкви, отказавшейся выделить даже часть из необъятных владений монастырей и епископов»[821]. В итоге дело дошло вскоре до жесткого подавления всякого сопротивления монаршей воле.

Своеобразие опричнины, вызывающей порой даже сомнения в психической адекватности Ивана Грозного[822], определялось, по всей видимости, необходимостью щедро платить «слугам» в отсутствие достаточного объема финансовых ресурсов. Тем более что в решении всех вопросов, связанных со сбором средств и, соответственно, их расходованием, монарх был ограничен необходимостью совещаться с Думой: «“не поговоря с бояры”, не в обычае было “доходы государские прибавляти”»[823]. Казалось бы, такой грозный царь, как Иван Грозный, должен был просто репрессировать всех несогласных, однако руководство страны «не обладало необходимой властью и авторитетом, чтобы ввести в стране чрезвычайное положение вопреки воле Боярской Думы и церковного руководства»[824]. Даже сам Иван Васильевич отмечал, что ничего не может поделать с «изменниками»: едва захочет «понаказать» боярина, князя, приказного или дворянина, как духовенство, «сложась» с думой, берет опального под свою защиту[825]. Поэтому царю пришлось прибегать к такому нестандартному средству воздействия на духовную и светскую аристократию, как отречение. Тем самым он, по-видимому, настраивал народ против элиты, давая понять простолюдинам, что та мешает природному государю царствовать. Руслан Скрынников даже полагал, что действия Ивана Грозного были сродни государственному перевороту[826]. «В опричнине Иван IV избавился от опеки думы и тотчас произвел массовую конфискацию княжеских вотчин. В случае успеха опричные меры фактически привели бы к утверждению в стране нового порядка, при котором государство могло не только требовать обязательной службы с вотчин, но и отчуждать эти вотчины в казну под предлогом неисправной службы землевладельца, “измены”, не установленной по суду, и пр. Аристократия попала бы в полную зависимость от самодержца, а “корона поглотила бы общество”»[827].

В итоге на первый план в деле построения такого нового социально-политического института, как опричнина, вышел вопрос о земле. Нет оснований считать вслед за историком-марксистом Михаилом Покровским, будто мелкопоместный дворянин хозяйствовал эффективнее боярина-вотчинника, что помогало экономическому развитию[828]. Мотивация у Грозного была политической: он ослаблял бояр и создавал из помещиков личную клиентелу. «В основе опричнины лежала схема, разработанная и претворенная в жизнь дедом и отцом Грозного: образование удела, вывод знати и конфискация у нее земель, “испомещение” в уделе верных слуг – детей боярских»[829]. «Конфискация земли у каждого, кто не “близок”, кто не доказал своей абсолютной преданности, верности, готовности безоговорочно служить царской воле, в буквальном смысле этого слова выбивала почву из-под ног всякой оппозиции»[830].

Суть опричнины, по оценке историка Александра Зимина, «сводилась к созданию нового государева двора, личный состав которого должен был обеспечиваться земельными пожалованиями в определенных территориях Русского государства»[831]. Причем желательно, чтобы территории эти находились не на недавно отвоеванных у татар необжитых окраинах, где не хватало рабочей силы и где надо было осваиваться, преодолевая сопротивление местного населения, а в центре страны, рядом с Москвой, поблизости от царя, постоянно использовавшего опричников в личных целях. И еще желательно было, чтобы опричники получали свои земли удобными цельными кусками, а не по принципу чересполосицы с другими помещиками и вотчинниками[832]. Чтобы не «размазывать» тонким слоем лучших государевых слуг по огромным российским пространствам и не отвлекать их от государственных дел на участие в местных межэтнических конфликтах и на прояснение сложных территориальных споров, опальных княжат и детей боярских высылали на окраины (в Казань, Свияжск, Чебоксары), а их земли в регионах, удобных для расселения опричников, конфисковывались[833]. Поскольку значительная часть новых слуг государевых происходила из худородных дворян, «скверных человеков», не имевших достаточных средств к существованию[834], стимулирование их труда играло первостепенную роль в организации репрессивного института, стоящего на страже интересов монарха. Более того, Степан Веселовский обратил внимание на такой важный момент: «…в первые годы выселений выселенные получали земли довольно быстро, а в последние годы опричнины вотчинникам приходилось довольствоваться пустыми землями и по нескольку лет добиваться хотя бы неполного возмещения»[835]. И это понятно. «Земельный фонд» государства, как бы ни был он обширен, мог не соответствовать потребностям формирования опричного войска. Но ставить успех строительства репрессивных органов в зависимость от наличия ресурсов Грозный не мог. Поэтому в зависимость от наличия ресурсов попадали репрессированные семьи, а слугам государевым доставалось все самое лучшее, причем без длительного ожидания. И наконец, была еще одна важная причина перетасовки земель, совершавшейся в эпоху опричнины. Переселение влиятельных княжеских и боярских семей могло оторвать их от корней и ослабить связь со своей старой клиентелой, столь нужной любому политическому лидеру при обострении политического конфликта. Так, князь Владимир Андреевич Старицкий, считавшийся главным соперником Ивана Грозного, получил в обмен на свои исконные земли разного рода участки, разбросанные по всему государству. «Обмен землями, лишивший князя Владимира прочной опоры в лице старицких вассалов, знаменовал собой решительное наступление на крупнейшее удельное княжество, оставшееся к тому времени на Руси»[836].

В общем, можно сказать, что опричный террор организовывался четко, жестко, профессионально и не был порождением воспаленного монаршего ума. Лучшим путем к личной диктатуре оказался «привилегированный военизированный корпус, сформированный по принципу личной преданности вождю»[837]. Но, несмотря на стремление Грозного создать элитный отряд, способный исполнить любые приказы царя, террор в конечном счете резко ослабил страну. «Жизнь Московского государства и без Ивана устроилась бы так же, как она строилась до него и после него, но без него это устройство пошло бы легче и ровнее, чем оно шло при нем и после него: важнейшие политические вопросы были бы разрешены без тех потрясений, какие были им подготовлены»[838][839].

Проблемы, порожденные созданием опричнины, и кровавые конфликты, связанные с их разрешением, подтверждают преимущества наемного войска над поместным. В западных странах, где монарх обладал возможностью покупать шпагу аристократии за деньги, не занимаясь жестокой экспроприацией земель, новый тип армии сравнительно мягко вырастал из старого феодального. Там в ходе военной реформы не возникало столь острых и губительных для государства конфликтов разных групп интересов. Или, точнее, конфликты примерно в это же время возникали, но были связаны с иными причинами – прежде всего религиозными.

Опричнина стала следствием специфического противостояния групп интересов в Московии эпохи Ивана Грозного, а вовсе не признаком какой-то особой русской тиранической ментальности, особого вотчинного государства или особой «русской матрицы», из которой нельзя выбраться. Похожие политические конфликты возникали временами и в других странах. Иногда обращают внимание на то, что Иван Васильевич мог ориентироваться даже на античный пример – на борьбу Октавиана Августа с Сенатом[840]. Но более близкая по времени история, пожалуй, английская – противостояние короля Ричарда II с оппозицией.

До эпохи Ричарда II в Англии существовало два представления о правах монарха. С одной стороны, предполагалось, что власть ему дана от Бога, а значит, король лично творит закон и может делать все, что пожелает. С другой стороны, общество через парламент накладывало ограничения на монарший произвол, особенно в сфере налогообложения. Ричард, как впоследствии Иван Грозный, попытался укрепить свои личные позиции.

«До бракосочетания в январе 1382 г. всем казалось, что из Ричарда получится неплохой король, но после венчания его словно подменили. Он стал чрезвычайно самоуверен, эгоистичен и капризен. Малейшее возражение приводило его в ярость, в бешенстве Ричард извергал потоки оскорблений и брани, теряя и королевское и обыкновенное человеческое достоинство»[841]. Не правда ли, это описание английского автора очень похоже на сложившееся в России представление о трансформации характера Ивана, который в юности подавал большие надежды и был послушен своим мудрым наставникам – Сильвестру и Алексею Адашеву, а затем вдруг как с цепи сорвался: стал психовать, изгнал мудрых советников и сильно напортачил во всех возможных сферах?[842] Ричард попытался изменить соотношение сил, но парламент ограничил его личную роль в управлении и учредил «Большой постоянный совет» для реформирования системы администрирования. Король возмутился оказанным на него давлением, уехал из Вестминстера в провинцию, где стал собирать войско опричь парламента для того, чтобы навязать элите свою волю. Чеширские лучники и валлийские копейщики стали опорой его «опричного воинства», а Ирландия, возможно, могла бы оказаться их территориальной базой[843]. Чеширцы даже носили другой нагрудный знак («белый олень», а не принятый в Англии крест Святого Георгия), что демонстрировало их личную связь с Ричардом, а не с государством[844]. У московских опричников тоже были специальные знаки, демонстрирующие их особость, – собачья голова и метла. Термина «опричнина», естественно, в Англии не существовало, но суть действий короля была похожа на суть действий Ивана Грозного. Московский государь оплачивал «труд» опричников землей как основным своим ресурсом. Государь английский, в отличие от него, имел доступ к деньгам. В частности, к займам, которые он регулярно получал от богатых лондонских предпринимателей[845] и непосредственно от своего ближайшего сподвижника, бывшего лондонского мэра Николаса Брембре[846]. Хотя источники средств в разных странах были разными, но с помощью того или иного ресурса оба монарха делали одно и то же – стремились установить режим личной власти, выйдя из-под зависимости от аристократии.

Разница между двумя странами состояла не в особенностях народной ментальности и не в якобы существующем испокон веков уважительном отношении англичан к закону. Верховные судьи высказывались в конфликте за «абсолютизм Ричарда», считая его вполне законным и отмечая, что происходит покушение на королевские прерогативы[847]. Разница между Англией и Московией состояла в соотношении сил различных групп, что не позволило английским «опричникам» установить в стране свои порядки. В ходе долгой позиционной борьбы король проиграл. Ради укрепления своей военной мощи он стал активно выжимать из народа деньги, после чего «его ненавидела не узкая группа обозленных пэров и их приближенных, а вся страна»[848]. Правление такого монарха перестало отвечать интересам большинства людей, способных влиять на политическую борьбу, и он пал. В Московии же дела сложились по-другому. С одной стороны, право монарха творить произвол ограничивало «традиционное право членов Боярской думы и высших церковных иерархов “печаловаться” за вельмож»[849]. Но с другой стороны, «детей боярских невозможно было поднять на войну для защиты прав узкого круга советников государя и высших иерархов. <…> К этому стоит добавить, что, в отличие от ряда стран средневековой Европы, эти права нигде не были письменно зафиксированы, государь не приносил присяги их соблюдать, и, соответственно, не существовало “права на сопротивление” в случае их нарушения»[850]. Перераспределение ресурсов в Московии не могло создать (в отличие от Англии) сильной коалиции, направленной против монарха с тираническими замашками. Еще до формирования опричнины Грозный оказался достаточно силен благодаря институтам, созданным его предками. При этом ущемляемые группы были сравнительно узкими: Иван Васильевич, несмотря на свою жестокость, не воевал со всей страной разом. И в итоге он победил.