Великий исследователь Ренессанса Якоб Буркхардт начал свою книгу об Италии с несколько странной главы – «Государство как произведение искусства». Не только постройки, картины и статуи рассматриваются им как основанное на расчете творение, но также само порожденное новой эпохой устройство общества[752]. Ведь Ренессанс разрушил старые средневековые представления о легитимности, о том, что государство нельзя создать под конкретную личность, поскольку монарх – это не захватчик и даже не созидатель, а та полубожественная фигура, которой сам Господь вручил бразды правления на земле. Надо признать, конечно, что случаи, когда человек, а не Господь, создавал государства, встречались и раньше. Но, как справедливо указывал Буркхардт, «до сих пор все завоевания, все узурпации Средних веков либо мотивировались действительным или выдаваемым за действительное правом наследства, либо применялись к неверующим и отлученным от церкви. Здесь в первый раз средством к достижению престола послужили массовые убийства и другие ужасы, т.е. в первый раз торжествовало правило: цель оправдывает средства»[753]. Историк говорит в данном случае об Эццелино да Романо, имея в виду, что впоследствии неоднократно государство творилось из ничего с помощью применения силы, причем вопрос о легитимности правителя явно отступал на задний план. Сила же, в свою очередь, оказалась доминирующим фактором влияния на процесс трансформации уже существующего государства, поскольку в основе ее лежали деньги, или, точнее, капиталы, сформировавшиеся в результате развития городов Средневековья и начала Нового времени[754]. Предпринимательство создало большие деньги, а те, в свою очередь, создали военное предпринимательство (о котором шла речь в первой главе) и предпринимательство государственное. Не в современном смысле, когда этим словосочетанием обозначают бизнес, ведущийся чиновниками, а в том смысле, что частные лица объектом своих инвестиций избрали создание частных силовых структур, а с их помощью – «частных» государственных образований.

Буркхардт обратил внимание на случаи непосредственного создания государства разного рода авантюристами («силовиками», если позволено применить к той эпохе современный термин). Но в широком смысле можно, наверное, говорить о том, что и крупные европейские страны, давно уже утвердившиеся на карте, стали по-новому обретать право на существование, опираясь в первую очередь на деньги и силу. Раньше Святой престол обладал духовной властью над всем христианским миром, которая при определенных обстоятельствах обретала материальные формы. Император же обладал властью христианской традиции, легитимизировавшей его доминирование. Но когда финансовые, материальные позиции светских государей окрепли и начали явно преобладать над духовными и над традиционными началами, быстро стали разваливаться как Священная Римская империя, так и единая католическая иерархия, восходящая к Святому престолу. Деньги и наемные войска делали монархов независимыми от позиции вассалов, прислушивавшихся к мнению Рима. Ведь вассалу сюзерен должен доказывать свою легитимность, тогда как наемнику монарх должен просто своевременно платить. В этой ситуации римский папа уже не мог, отлучая венценосных строптивцев от церкви, подрывать позиции своих противников так, как это ему порой удавалось раньше. Основой государства стали деньги, а не духовная иерархия. Таким образом, государство, творимое руками и кошельками монархов, можно считать своеобразным произведением искусства в терминологии Буркхардта. Но вот вопрос: на каком уровне должно было твориться государство модерна после того, как рухнули средневековые попытки построения имперской и церковной иерархий? Мы сегодня часто исходим при анализе данного вопроса из нынешних реалий – из наличия таких сложившихся государств, как Франция, Германия, Италия, Испания, Россия… И называем процессы, совершавшиеся в начале Нового времени, централизацией государства или собиранием земель. Применительно к Франции, Испании и России говорим об успешной централизации, тогда как применительно к Германии или Италии – как о сильно затянувшейся (вплоть до XIX в.). Но при этом обычно игнорируем тот факт, что «затянувшиеся централизации» могли вообще не завершиться. Австрия ведь не вошла в состав нынешней Германии и тем не менее существует как нормальное государство. Португалия в состав Испании вошла в XVI в., но вскоре вышла, да так и осталась обособленной[755]. Бельгия и Швейцария объединяют земли, которые по логике централизации должны были «собраться» в соседних крупных государствах… но не «собрались». А в Скандинавии вообще никакой централизации не случилось в Новое время, хотя на пороге этой эпохи она вся была «собрана» под властью датской короны посредством так называемой Кальмарской унии[756].

В этой связи представляется верным тезис российского историка-компаративиста Михаила Крома о том, что нам надо говорить не о собирании земель, а о собирании власти[757]. Власть, которая раньше была рассредоточена по разным уровням иерархии, в начале Нового времени стала концентрироваться на каком-то одном уровне. Именно этот уровень стал государствообразующим. И именно эта трансформация стала важнейшим событием, изменившим жизнь Европы. Первым из отечественных историков стал говорить именно о собирании власти, а не земель, Александр Пресняков. Этим выводом завершилось его исследование об образовании великорусского государства. С точки зрения Преснякова, современники Ивана III именно это имели в виду, а вовсе не единство всей России: «В политических представлениях эпохи на первом плане не единство территории, а полнота великокняжеского властвования над всеми ее составными частями, не собирание земли, а собирание власти»[758]. Суть этого собирания состояла в исчезновении местных самостоятельных политических сил, являвшихся носительницами «старины», т.е. приверженцами обычного права[759]. Иными словами, важнейшая трансформация состояла не в возникновении единой территории с единым народом и даже не в выяснении вопроса, кто здесь главный. Трансформация формировала новые правила игры (институты), при которых великий князь начинал претендовать на право управлять великорусскими землями, не считаясь с той системой политических и моральных ограничителей (княжеских, боярских, церковных), на которых стояла «старина».

Михаил Кром распространил выводы Преснякова на Европу Нового времени в целом, где за право создать государство и новые институты конкурировали «государи» разных масштабов. Европа в целом представляла собой значительно более сложное явление, чем великорусские земли. Где-то на европейском театре «военных действий» в борьбе за собирание власти победили вышестоящие по средневековому рангу лица, а где-то – нижестоящие. Все определялось конкретными политическими и военными обстоятельствами, а вовсе не было запрограммировано логикой централизации, как может показаться при взгляде на прошлое из дня нынешнего. Как справедливо отмечает Кром, «формирование государства Нового времени отнюдь не всегда и не везде сопровождалось “собиранием земель” и объединением страны: это – разные процессы, которые в некоторых случаях переплетались, как это произошло во Франции, Испании и России. Важно также учесть, что претензии на суверенитет и некоторые другие признаки новой государственности демонстрировали не только победители, но и те политические образования, которые, подобно Бургундскому герцогству на Западе или Твери и Великому Новгороду на Руси, проиграли более сильным соперникам и исчезли с карты Европы к концу XV в. А ведь при благоприятных обстоятельствах у них также был шанс стать независимыми государствами!»[760]

Разбирать сейчас все эти обстоятельства нет смысла, но одно следует отметить обязательно. Успеха в собирании власти добивался тот, кто мог успешнее других сконцентрировать ресурсы, выстроить на этой основе армию и утвердить с помощью вооруженной силы свое право на монополизацию насилия, которое раньше было олигополистически распределено по разным уровням иерархии.

Трудно с полной определенностью выделить момент начала процесса «сотворения государства» и собирания власти. Отдельным тиранам, как отмечалось выше, удавалось порой даже с небольшими ресурсами устанавливать свой контроль еще над итальянскими средневековыми городами, пользуясь противостоянием папства и империи. Каждая сторона хотела насадить в городах своих ставленников – гвельфов и гибеллинов соответственно. Поэтому формальное признание своей зависимости от одной из сторон конфликта позволяло тиранам становиться фактически независимыми. Однако к XV в. силовой захват государства стал возможен в Италии уже вне зависимости от противостояния папства и империи. Наличие собственных ресурсов у тирана стало фактором, превышающим по значению фактор геополитический. «Современное государство родилось при переходе от господства князей к княжескому государству на Апеннинском полуострове в конце XV столетия»[761]. Власть новых правителей опиралась на силу или мошенничество и была весьма проблематичной в плане легитимности[762].

Один из первых примеров трансформации государства с помощью силового захвата – появление в Милане династии Сфорца. Много лет в этом городе правил род Висконти. Однако после пресечения династии по прямой мужской линии (1450 г.) герцогом стал муж дочери последнего Висконти кондотьер Франческо Сфорца, не имевший древних аристократических корней, но зато имевший военную силу, позволявшую настоять на своих правах[763]. Смена династий не была радикальной, поскольку Сфорца легитимизировал себя именно через брачный союз с Висконти. Одной лишь военной силой, наверное, трудно было бы покорить Милан. Тем не менее именно военная сила, а не легитимность, стала в XV в. ключевым фактором построения итальянского города-государства. Что же касается обретения этой военной силы, то она, как мы видели при анализе феномена кондотьеров, формировалась благодаря деньгам и заказам на охранные услуги со стороны богатых городов, а не благодаря иерархическим связям сюзеренов с вассалами, как в Средние века. В случае с Франческо Сфорца необходимо еще отметить финансовую поддержку, которую он получал порой от Козимо Медичи – богатейшего человека Флоренции[764].

Другой пример трансформации государства, связанной с резким возрастанием роли финансовых ресурсов и сокращением влияния иерархических отношений, дают нам сам Козимо Медичи и Флоренция XV в. Этот город несколько столетий балансировал между Святым римским престолом и Империей. Каждый из этих двух центров силы стремился установить свой контроль над Италией. При наличии столь богатых и сильных городов, как Флоренция, добиться этого при помощи одного лишь военного давления было невозможно. Если в свое время Фридриху Барбароссе удалось захватить и разрушить Милан, то впоследствии внутренние проблемы, ослабившие Империю, наряду с папской революцией, укрепившей Святой престол, выровняли силы на Апеннинах и подобных по значимости побед больше не было. При относительном равенстве внешних сил ключевую роль начинало играть соотношение внутренних сил ведущих итальянских городов, т.е. характер взаимоотношений между основными группами интересов – гвельфами и гибеллинами. Следует подчеркнуть, что разделение итальянского бюргерства на партии является следствием именно своеобразного сочетания внутренних конфликтов с внешними, при котором все конфликтующие стороны вынуждены были искать союзников. Во Флоренции долгое время доминировали гвельфы. Однако в XV в. ситуация радикально переменилась. Козимо Медичи сумел сконцентрировать в своих руках значительные капиталы и обратить эти средства на политические цели[765]. Он не был кондотьером, как Сфорца, и не нанимал вооруженную силу для захвата власти. Более того, формально он вообще не захватывал власть во Флоренции. Республиканские органы правления сохранялись, как в старину. Ведь для «свободной» Флоренции столь же важна была республиканская традиция, как для герцогского Милана принадлежность Сфорца к роду Висконти через жену. Но реально Козимо правил своим городом, используя систему патрон-клиентских отношений[766], созданную именно благодаря большим денежным накоплениям семьи Медичи. «Козимо никогда не предпринимал ничего ни против гвельфской партии, ни против государства, а стремился только всех ублаготворить и лишь щедростью своей приобретать сторонников»[767]. Эту характеристику Макиавелли не следует, конечно, принимать за чистую монету, но она отражает главное: то, каким Козимо представлялся многим современникам. Семья Медичи оказывала существенную помощь близким им горожанам. Создавала для них рабочие места. Стремилась в той или иной форме породниться с сильными семьями, переплетая по горизонтали свои патрон-клиентские связи со связями новых родственников. Таким образом, на финансовой основе образовывались огромные структуры, обладающие общими интересами в борьбе со структурами, формировавшимися иными кланами.

Значение клановых связей для установления неформальной власти хорошо видно на примере так называемого заговора Пацци. Этот влиятельный род стремился положить предел господству конкурентов посредством заговора, в ходе которого предполагалось устранить братьев Лоренцо и Джулиано Медичи (внуков Козимо), развалив тем самым всю патрон-клиентскую систему этой семьи. Джулиано действительно был убит, но Лоренцо отбился от противников, уцелел в схватке и сумел быстро мобилизовать клиентелу своего рода. В результате семья Пацци была уничтожена[768]. Фактически эти «разборки» внутри городских стен напоминали битву двух отрядов, хотя и неформально организованных. Но подчеркнем, что основой клана Медичи были именно финансы, а не родство само по себе, поскольку эта семья не являлась для Флоренции старой и аристократической. В Тоскане еще со Средних веков были чрезвычайно развиты многообразные формы расширения родни до размера мощного клана. И в соответствии со сложившейся традицией именно старые семьи должны были бы доминировать[769]. Нувориши из рода Медичи по средневековым нормам никогда не смогли бы оказаться во главе мощного клана, но по ренессансным правилам, кладущим в основу связей деньги, семья Медичи поднялась на самый верх.

В этой связи интересен генуэзский парадокс. В Генуе, разделенной, как и Флоренция, на кланы, ни одна из старых семей (Дориа, Спинола, Гримальди, Фьески) не смогла одержать победу, и город в наибольшей степени из всех итальянских мест страдал от междоусобной борьбы. Буйство страстей[770] приводило к поножовщине и хаосу в управлении. Генуя рано обрела фактическую независимость от Империи и, в отличие от разрушенного Барбароссой Милана, урегулировала свои отношения с Фридрихом I. В генуэзской коммуне около трех столетий (XII–XIV вв.) царила демократия, при которой доминировали знатные семьи, вступавшие между собой в конфликты, но ключевые решения утверждались на «парламенто» (народном сходе типа вече), причем временами народ придавливал олигархию, что приводило к возвышению поднявшихся из низов лидеров-популистов (из семей Бокканегра, Адорно, Фрегозо, Джустиниани). Коммуна перепробовала разные формы правления (консулы, подеста, капитаны народа, ректоры, дожи), но ничто не могло утихомирить буйных генуэзцев. И тогда они решились «расстаться со свободой», отдав себя под власть соседей по хорошо известному принципу «Земля наша велика и обильна, да порядка в ней нет; придите княжить и володеть нами». Одни кланы сделали ставку на Францию, другие – на Милан. Хотя к порядку это не привело, значительная часть XV в. прошла под иноземным правлением. А в XVI в. Генуя ушла под покровительство Испании, ставшей к тому времени доминирующей державой Европы, причем этот ход обернулся для генуэзского бизнеса большими возможностями по освоению финансовых потоков, связывавших Мадрид, Севилью и американские колонии. Как отметил поэт Франсиско де Кеведо, золото рождалось в Новом Свете, умирало в Испании и хоронилось в Генуе[771]. Однако не стоит впадать в анахронизм и рассматривать генуэзский парадокс с позиций XXI в. На самом деле это, конечно, было не прощание со свободой, поскольку свобода как ценность вообще не имела тогда такого значения, как сейчас. Это была попытка разных семей (преуспевших в силовом и финансовом плане, но не сумевших, как Медичи во Флоренции, стать явными лидерами) найти удобную «крышу», с помощью которой можно, поделившись с «варягами» формальными признаками власти, увеличить свое реальное влияние на жизнь города, использовав силу иноземцев для подавления конкурентов-соотечественников.

А вот прямо противоположный случай. Попытку создания государства на основе финансов и военной силы при отсутствии легитимных прав и даже итальянских корней представляет собой деятельность Чезаре Борджиа в Романье. Этот явный авантюрист – сын папы римского Александра VI (испанца по своему происхождению) – аккумулировал ресурсы с помощью Святого престола и стал на этой финансовой базе выкраивать себе государство из «бесхозных» владений в центральной части Апеннин. В Романье находились различные города, формально зависевшие от Рима, но реально имевшие уже своих правителей. В том числе – из рода успешных кондотьеров. Чезаре обладал бóльшими ресурсами, чем фактические властители, в результате чего смог некоторое время вести с ними успешную захватническую войну. Его армия состояла из наемников – гасконцев, немцев, швейцарцев. Тем не менее, когда умер Александр VI, его сын утратил главный механизм доступа к ресурсам, что в конечном счете обрекло его на поражение. Вскоре и он сам тоже скончался[772].

Значительно более успешный вариант создания нового государства – Пруссии – был предпринят примерно в то же время на севере Европы. C XIII столетия на берегах Балтики существовал Тевтонский орден, находившийся в вассальной зависимости от Святого престола. Однако по мере того, как уходили в прошлое феодальные методы ведения войны и тяжеловесные рыцари-монахи переставали быть серьезной боевой силой, Орден начинал слабеть. Он все больше впадал в зависимость от наемников, а для того, чтобы иметь их, необходимо было улучшать финансовое положение. В принципе, возможность мобилизации ресурсов у рыцарей имелась, поскольку на территории Ордена находились богатые ганзейские города Данциг, Торн, Кёнигсберг, Эльбинг, Мемель. Но желание неумеренно состригать шерстку с овечек сыграло злую шутку. В низах поднялось движение сопротивления типа того, которое некогда породило коммунальные революции. Орден оказался меж двух огней. С одной стороны, его атаковала Польша, и для удержания позиций требовались деньги. С другой же – усиление налогового бремени порождало внутреннее сопротивление, выдержать которое государство, сшитое по средневековым меркам, не могло. В итоге достаточного объема средств в казну не поступало. И это порождало новые проблемы. Взбунтовались наемники, которым вовремя не заплатили. Если бы орденское государство было сильнее, наемникам пришлось бы, наверное, либо удалиться несолоно хлебавши, либо восполнить потери грабежом вражеских городов. Но рыцари были не способны себя защитить, а потому солдаты, которым они не заплатили, фактически взяли их в плен. А главное – наемники выставили орденские земли на продажу. Польский король Казимир Ягеллончик приобрел западную часть земель Ордена – то, что принято называть Королевской Пруссией. В том числе столицу рыцарей Мариенбург. Подобный «гешефт» находился полностью вне традиций средневековой Европы. По сути дела, католический монарх отобрал у Святого престола земли его вассала. Более того, согласно мирному договору 1466 г. между Польшей и Орденом, магистр фактически признавал себя вассалом короля. Новую столицу разместили в Кёнигсберге. Однако в финансовом отношении дела после потери больших территорий с богатыми городами лишь ухудшились. Полный крах стал теперь лишь делом времени.

Время настало в 1525 г., когда очередной магистр Ордена Альбрехт Бранденбургский отрекся от монашества и создал на остававшихся в его распоряжении землях новое светское государство – герцогство Пруссия, которое с тех пор стали передавать в бранденбургском роду по наследству. По сути дела, это была обыкновенная кража, что, собственно говоря, был вынужден с горечью констатировать генеральный капитул Ордена[773].

В такой ситуации для того, чтобы легитимизировать захват, Альбрехт предпринял важный идеологический маневр. Он принял реформацию и таким образом лишил Орден его духовной базы. Ведь в протестантизме не могло быть монашества. В общем, «на гроссмейстера снизошел свет столько же от проповеди Лютера, сколько от собственного честолюбия»[774]. Формально средневековый статус Герцогской Пруссии, как стали ее называть в отличие от Королевской Пруссии, на тот момент сохранился. Альбрехт признал себя вассалом польской короны. Но когда Польша ослабла, Пруссия фактически объединилась с бранденбургским курфюршеством. А в начале XVIII в. процесс создания нового государства завершился формированием королевства Пруссия. Если использовать современную терминологию, можно сказать, что земли Тевтонского ордена приватизировали. Причем если Королевская Пруссия была приобретена сторонним инвестором с помощью откровенного рейдерства, то Герцогская Пруссия сменила хозяина путем номенклатурной приватизации при игнорировании интересов «коллектива»[775].

Собственно говоря, именно логика «приватизации государства» и объясняет нам успех лютеровской реформации, поскольку в мощной идейной базе для своих не вполне легитимных действий нуждались не только Альбрехт, но и имперские князья. К тому моменту, когда Лютер выступил со своими тезисами, Священная Римская империя подошла в состоянии трансформации. С одной стороны, это еще была старая иерархическая структура во главе с императором. С другой – внутри империи все более сильными и амбициозными становились отдельные германские земли, на которых формировался так называемый княжеский абсолютизм – Бавария, Пфальц, Бранденбург, Саксония[776]. Возможность формирования наемной армии разрушала традиционные феодальные связи. Взаимозависимость императора и курфюрстов становилась все более слабой. Сила войска зависела теперь не от взаимной поддержки сеньора и вассалов, а от мобилизации финансовых ресурсов. Как говорил в XVI в. Август Саксонский, «богатый курфюрст лучше, чем бедный император»[777]. Тот, кто был побогаче, мог позволить себе больше солдат. Наем ландскнехтов становился для императора более эффективным способом ведения войны, чем созыв армий имперских князей, которые могли разными способами уклоняться от службы или делать ее непродолжительной.

Во Франции в ходе Столетней войны сложились, как мы видели, условия, при которых король смог сформировать сильную наемную армию, победившую англичан, освободившую страну, а заодно и осуществившую централизацию. Французские короли сочетали в ходе централизации военные действия как таковые с династическими браками и другими мерами, позволявшими подчинять отдельные регионы мирным путем. Но в любом случае централизация могла осуществляться только с позиции силы. Лишь сильные воинские контингенты, находящиеся на службе у монарха и получавшие от него плату за службу, могли обеспечить лояльность регионов – как проигравших в схватке (Бургундия), так и мирно пошедших «под венец» (Бретань) или переданных королю в виде наследства (Анжу и Прованс). У Карла Смелого, Анны Бретонской и Рене Доброго была разная судьба, но все они уступили свои земли Франции[778].

В Испании собирание власти началось, в отличие от Франции, не столько с проявления силы, сколько с королевского брака, объединившего Кастилию и Арагон, что обусловило во многом иной исторический путь. Но и здесь можно найти яркий пример силового действия в построении государства. Речь идет не о захвате Гренады в 1492 г., который представлял собой, скорее, последний случай Крестового похода, а о захвате Португалии в 1580 г. Поскольку в связи с кончиной Себаштиана I королевская династия пресеклась по прямой мужской линии, на престол могли претендовать разные представители боковых ветвей. Одним из них оказался Филипп II Испанский. Несмотря на его весьма спорную легитимность, дело в итоге решили испанские войска, и Португалия вплоть до 1640-х гг. оказалась частью огромного государства Габсбургов. Лишь в момент перенапряжения испанских сил из-за Тридцатилетней войны португальцам удалось восстановить независимость и возвести на престол законную (как они тогда сочли) Браганскую династию. Снова ключевую роль сыграла сила. В том числе поддержка со стороны Франции – ключевого испанского противника той эпохи[779].

Возвращаясь к Германии, можно отметить, что там сложилась совсем иная ситуация, чем во Франции и даже Испании. Император не был столь силен, чтобы провести централизацию. При этом курфюрсты были достаточно сильны для того, чтобы задуматься о существенном расширении своей самостоятельности[780]. Формально речь не шла, конечно, о роспуске империи и формировании на ее месте национальных государств. Империя просуществовала до начала XIX в. Но реально князья стремились к проведению независимой политики и к расширению финансовой самостоятельности, которой препятствовала Церковь. Уходившие в Рим деньги уже не могли использоваться для укрепления местных армий. И наиболее серьезным вызовом в этом смысле стало распространение индульгенций. Платежеспособность населения была не безграничной. Если человек покупал себе отпущение грехов у Римской церкви, он не мог, соответственно, купить что-то иное. Это влияло на размеры товарооборота и развитие бизнеса. И возможность собирать налоги для князей становилась меньше. Бюджет папы и бюджет князя вступали в конкурентную борьбу за ограниченный объем ресурсов, что неизбежно должно было породить напряженность в отношениях. «Князь мечтал стать единственным императором и папой в своей стране»[781].

В Германии тех лет полагали, что «центнеры немецких денег перелетают с легкостью перьев через Альпы и что ни один исполин, даже сам Атлас, не был бы в состоянии перетаскивать такие массы денег»[782]. Курфюрст Фридрих Саксонский из опасения утечки денег вообще запретил агентам по продаже индульгенций действовать на своих землях[783]. Именно в этой ситуации и появился Лютер. С одной стороны, его выступление против индульгенций и нравов, царивших в Церкви, напоминало действия проповедников прошлого, о чем говорилось во второй главе. Лютер противопоставлял искреннюю веру формальному богослужению. Он опирался на просвещенное бюргерство, не желавшее послушно следовать за священником и имевшее собственное мнение о религии. Но с другой стороны, амбициозный августинский монах оказался в политической среде, какой не было ни у Арнольда, ни у Гуса, ни у Савонаролы. Помимо бюргерства, он с самого начала получил другого союзника – курфюрста со всем тем военным аппаратом, который находился в его руках. Как-то раз реакцию Лютера на продажу индульгенций остроумно сравнили с реакцией руководителя провинциальной торговой фирмы на агрессивные методы продаж, практикующиеся столичными конкурентами[784]. Думается, правильнее все же говорить в этой связи не о Лютере (для которого на первом месте были вопросы веры), а о князьях, но, по сути дела, сравнение это довольно точное.

Таким образом, можно сказать, что успех реформации в XVI в. определялся не только талантами Лютера, Кальвина, Цвингли, Буцера, Меланхтона, Эколампадия. Реформация побеждала, когда она была угодна высшей власти, правителям и королям[785]. Протестантизм представлял собой не только форму духовного поиска. Он еще и легитимизировал суверенитет курфюрстов. Если религия не нуждалась в римском папе, то исчезала потребность платить ему деньги. А если император оставался верным католиком, то исчезала и потребность подчиняться императору. Старая феодальная легитимность, основанная на иерархии, разрушалась новым представлением о легитимности, возникшим на реформационной волне и основанным на суверенитете[786].

Естественно, любой государь Нового времени, а не только германский, должен был всеми способами концентрировать ресурсы для построения армии нового типа. Поэтому «эффективное управление требовало ограничений вмешательства папы, отстаивая законодательное право власти внутри страны взимать налоги, выступало против церковных привилегий и освобождения церкви от налогов. Все эти процессы еще до 1500 г. начались во всех государствах Западной Европы, а не только в тех, которые позже стали протестантскими»[787]. Реформация была просто наиболее радикальным способом ограничения вмешательства Святого престола. При этом в тех странах, которые остались католическими, те же самые задачи аккумулирования ресурсов решались по-иному. Если же страна вообще плохо справлялась с данной проблемой, она слабела и начинала проигрывать соседям соревнование за построение эффективных (по меркам XVI–XVII вв.) институтов.

Проигравшей страной явно оказалась Испания, где уровень клерикализма оставался чрезвычайно высоким вплоть до XIX в. Проиграла в схватке за собирание власти Германия Габсбургов, слишком долго державшаяся за надежду сохранить имперскую иерархию и потому уступившая отдельным князьям. Попытка выстроить единое государство с единой верой и единым центром управления в Вене была предпринята лишь императором Фердинандом II в годы Тридцатилетней войны, однако она оказалась умело торпедирована совокупными усилиями Франции, Швеции и протестантских германских курфюрстов[788]. В итоге после Вестфальского мира (1648 г.) позиции князей как «единственных властителей, кому подданные могут реально адресовать свои тревоги», лишь усилились[789].

Наряду с Германией яркий пример силового построения государства и использования реформации для его легитимации мы обнаруживаем в Швеции, которая к началу XVI в. находилась в составе большого скандинавского государства, объединенного Кальмарской унией и пребывавшего под управлением Дании. Молодой шведский дворянин Густав Эрикссон возглавил сопротивление, сумел получить значительный кредит на формирование армии в ганзейском Любеке, желавшем ослабить Данию, и победил в войне. В 1523 г. риксдаг избрал его новым главой государства под именем Густава I Ваза[790]. «Но поддержка Любека обошлась дорого. И город требовал уплаты долга. Густав Ваза вынужден был ввести дополнительные налоги. Этого оказалось недостаточно, и тогда он был вынужден обратиться за помощью к церкви. Церковные угодья составляли в то время 21% всех обрабатываемых земель, в то время как короне принадлежало лишь 5,5%. Густав Ваза потребовал от церкви выдачи серебряной утвари и части церковной десятины. Церковь ответила отказом. <…> Попав в тяжелое финансовое положение, Густав Ваза в 1527 г. созвал парламент (риксдаг) в Вестеросе, который принял так называемый Вестеросский декрет, согласно которому церковь должна была передать королевской казне часть своих доходов, все замки и все деревни, полученные после 1454 г. Это постановление подрывало власть епископов и фактически лишало церковь почти всех ее земельных угодий, большинство из которых перешло в распоряжение короля. Церковь была преобразована согласно учению Лютера и постепенно стала государственной церковью»[791]. Часть конфискованного имущества король передал дворянству для получения поддержки со стороны этой влиятельной группы интересов[792]. Поддержка дворянства была особенно важна, поскольку при слабости шведских городов Густав не мог иметь такой мощной поддержки со стороны бюргерства, какая была у реформаторов в Германии.

Важна была в этой ситуации и роль новой церкви. Густав помог ее формированию, а она, в свою очередь, легитимизировала его как монарха. В крестьянской Швеции при слабости бюргерской культуры лютеранские реформаторы еще больше зависели от монарха, чем в Германии. И соответственно, готовы были его поддерживать. Протестантская церковь практически строилась сверху, представляя собой яркий пример импортированного института. Реформатору Олаусу Петри (учившемуся в лютеровском Виттенберге) пришлось вырабатывать собственную модель преобразований на базе учения Лютера. В основе всей деятельности, естественно, лежало использование национального языка[793]. Однако при переводе лютеровских текстов на шведский Петри смягчал многие места и сокращал размер проповеди, чтобы не утомлять шведских крестьян, редко задумывавшихся о сложных материях. Отход от Лютера имел место и при переводе Нового Завета[794]. По всей видимости, происходило это потому, что менее богатое, менее развитое и менее подверженное новейшим европейским интеллектуальным течениям местное общество не готово было пойти на радикальные преобразования. По этой же причине, очевидно, Петри разработал специальную шведскую мессу.

Не исключено, что успешный шведский пример проведения преобразований сверху способствовал реформации в Англии, осуществленной Генрихом VIII. Там в XVI в. не существовало проблемы формирования (как в Империи) или захвата (как в Швеции) государства, хотя в известной мере легитимность Генриха VII Тюдора, победившего силой оружия в войне Алой и Белой розы, могла оспариваться. Сын победителя Генрих VIII конфисковал имущество церкви, поддержал с его помощью новое дворянство (джентри) и установил государственную англиканскую конфессию, которую сам и возглавил[795]. Англия была провозглашена империей. «Это означало, что английский монарх – носитель имперской короны, над которым не было никакой власти, кроме власти Бога, от которого он и получает свою имперскую власть»[796]. Таким образом, и здесь в основе преобразований лежало объединение различных групп интересов.

Символическим завершением эволюции от империи к государству Нового времени стало формирование французской монархии, вышедшей из Тридцатилетней войны более сильной, чем Германия и Испания, вместе взятые. Если Франциск I в начале XVI в. сам стремился к тому, чтобы стать германским императором, то Людовик XIV в конце XVII столетия презрительно заявлял, что германский император – лишь глава республики, напоминавший венецианского дожа. Если бы он не обладал личными наследственными землями, то не имел бы вообще иной резиденции, кроме Бамберга, во главе которого стоит епископ, обязанный уступать свой город императору, когда тот этого требует[797]. «Король-солнце» уже ни от какой олигархии не зависел, но при этом обладал огромными территориями, многочисленным населением, сильными финансами и военной мощью, позволявшими влиять на положение дел чуть ли не во всей Европе.

Французским монархам не понадобилось использовать реформацию для утверждения своей власти, поскольку еще с конца XV в. (т.е. до Лютера) они имели сильную наемную армию, способную укрепить их в борьбе как с внешними врагами, так и с внутренними. Более того, Валуа нанесли удар по гугенотам, сочтя их внутренними врагами. Генрих IV – первый Бурбон на французском троне, – будучи протестантом, пошел на религиозный компромисс («Париж стоит мессы») именно для утверждения своей власти в расколотой гражданской войной стране.

Таким образом, при формировании государства Нового времени имели значение три важнейших фактора: сильное бюргерство, осознававшее свои интересы[798], наемные армии, ставшие, в отличие от армий феодальных, надежной опорой монархов (см. главу 1), и реформация, ставшая идейной опорой государей в тех случаях, когда им не хватало грубой силы (см. главу 2). Все эти факторы влияли на формирование государства Нового времени в разной пропорции в зависимости от конкретных обстоятельств. Влияли, естественно, и субъективные факторы, такие как, скажем, степень религиозности того или иного государя. Но в целом можно сказать, что перемены, происходившие в европейских городах на протяжении долгого времени, обусловили широкий комплекс трансформаций в политической сфере, в обществе и в головах широких масс населения. Предприниматели, сформировавшиеся в ходе коммерческой революции Средних веков, создали финансовую базу для наемной армии. Военные предприниматели непосредственно эту армию создали и отдали в руки предпринимателей, строивших модерное государство. И наконец, духовные предприниматели сформировали идеологию, направленную против средневековых структур (папства, империи), что помогло мобилизовать большое число сторонников государства Нового времени и в конечном счете легитимизировать его. Таким образом, разнообразные формы частного предпринимательства создали базу для своего подчинения государству. В дальнейшем оно стало регулировать с помощью системы меркантилистских мер коммерческое предпринимательство, обрушило жесточайшие репрессии на независимое духовное предпринимательство, подрывавшее легитимность власти, и установило монополию на насилие, сделав незаконными любые формирования военных предпринимателей, если те не действовали в интересах правителей.