Когда мы смотрим на лежащую перед нами на столе карту Европы, то видим, что все государства расположены горизонтально, и это отражает их реальное состояние. Государства равны между собой, поскольку все обладают суверенитетом. Никто не стоит выше или ниже других. А теперь давайте взглянем на карту, изображающую Европу средневековую. Внешне всё будет выглядеть так же; лишь границы проходят в иных местах. Сходство это, однако, обманчиво. В Средние века и в начале Нового времени европейские государства представляли собой своеобразную иерархию. Одни были формально по рангу выше других, и в этом смысле они, скорее, должны были бы изображаться вертикально. Сверху – Священная Римская империя. Под ней – королевства. Далее – герцогства, графства…

Впрочем, и это не совсем точно. Правильное изображение иерархии должно быть иным. Оно вообще не ложится на плоскость. Скорее, нам надо было бы соорудить что-то вроде матрешки. Империя, охватывавшая собой весь христианский мир, включала в себя королевства, а те – герцогства и графства. Суверенитета, как мы его понимаем сейчас, тогда не существовало. И карта, на которой Франция, как и сейчас, лежит по соседству с Германией, сильно искажает мир средневековых реалий. В принципе, современное слово «государство» вообще неприменимо к Средневековью, но другого общепринятого наименования в русском языке нет.

А еще надо иметь в виду, что «матрешка» наша агрессивна. Каждая «кукла» борется за свое пространство. Внешняя стремится сдавить внутренних и расширить свою власть над пространством. А внутренние борются между собой и давят на внешнюю, стремясь лишить ее реального политического влияния, сделав лишь формальной структурой, а не реальной силой с армией, способной контролировать территории.

Реальная политическая картина определялась в известной мере тем, что в Средние века сохранялось старое, хоть и трансформированное, представление о Европе как о единой империи. Причем она была не столько административно-территориальным образованием, как это мы понимаем сейчас, сколько, скорее, духовным. «Град Божий в понимании Средневековья мыслим только при условии интернациональности империи, когда император не немецкий король, а государь над государями. <…> Империя может быть оправдана только религиозно, т.е. император должен быть высшим источником права и власти и стражем мира, руководствоваться не инстинктом господствования, а задачами религиозными»[734]. «Все средневековые политические тела, все “царства, княжения и грады” мыслились как части более обширного универсального союза, христианского царства, или, что то же, христианской церкви, потому что Церковь и Империя в теории составляли одно целое, являясь двумя аспектами единого мистического тела Христова»[735]. Но так обстояло дело именно в теории. На практике же реальное соотношение властных полномочий между разными уровнями иерархии (империей, королевствами, герцогствами, графствами…) определялось в ходе политической борьбы. Если король, как отмечалось в первой главе, имел лишь относительную власть над вассалами, то в рамках христианского мира власть «мистического тела Христова» была даже не относительной, а, скорее, символической. И столь же символической была власть папы римского над римским (на самом деле немецким) королем.

Святой римский престол со времен понтификата папы Григория VII (1073–1085 гг.) желал утвердить свое доминирование над христианским миром. До этой «папской революции» Церковь, по сути дела, просто обслуживала императора, легитимизируя его в качестве светского лидера, строящего настоящую христианскую державу. Из 25 римских пап 21 понтифик был фактически назначен императорами. Причем пять пап ими же свергнуты[736]. Но после «революции», сильно изменившей средневековый мир[737], Святым престолом была предпринята попытка выстроить иерархию во главе с Римом, которому должны подчиниться и император, и короли. Папа Бонифаций VIII издал даже в 1302 г. буллу, в которой прямо провозглашал, что светская власть должна осуществляться по указанию и с согласия священства. При этом позиция Святого престола получала разного рода теоретические обоснования. Например, Иоанн из Витербо доказывал, что светское правительство запятнано первородным грехом и может достичь совершенства лишь под надзором Церкви. А Жиль Римский заявлял светским правителям: «…ваши владения принадлежат церкви больше, чем вам»[738]. Однако на практике светские государи победили и правили своими владениями без надзора Церкви, хотя стремились, конечно, получить ее поддержку в земных делах.

Временами некоторые европейские монархи, стремясь повысить свой статус, баллотировались в императоры, хотя их владения находились вне пределов Империи. Так действовали кастильский король Альфонсо X, принц Ричард Корнуоллский, французский король Франциск I и английский – Генрих VIII[739]. Само их желание подчеркивало единство христианского мира, выстроенного иерархически, но то, что они терпели неудачу в борьбе за престол с немецкими претендентами, говорило о разнице между теорией и практикой. Императоры временами осуществляли экспансию за пределы того европейского региона, который ныне является германским государством. Целый ряд городов и земель в разное время входил в состав Империи: Флоренция, Милан, Генуя, Савойя, Прованс, Нидерланды, Швейцария, Богемия, Моравия[740]. Осуществляли экспансию и папы за пределы Рима, Лацио и Романьи. Нормандский правитель Южной Италии Роберт Гвискар принес Николаю II клятву верности, признал его своим господином и получил из его рук захваченные до этого земли, что, собственно, и легитимизировало нормандские завоевания на Апеннинах[741]. А английский монарх Иоанн Безземельный, отлученный Иннокентием III от церкви и растерявший свой авторитет, согласился в 1213 г. держать Англию как феод от папства, что, правда, не спасло его от восстания баронов, добившихся от короля Великой хартии вольностей[742]. Изредка императору тоже удавалось навязать подчиненное положение кому-нибудь из европейских монархов. Например, Ричарду Львиное Сердце, попавшему в плен к Генриху VI. Ричард вынужден был принести Генриху присягу и получить от него в лен свое английское королевство. Затем император безуспешно пытался поставить в зависимость от себя Францию. Правитель Малой Армении Лев (вассал византийского императора) сам отдался Генриху и получил в лен сирийские земли. Позже подобная история случилась с королем Кипра[743]. Но понятно, что такие соглашения быстро рассыпались.

Если же зависимость какого-то расположенного вне Германии региона от императора или папы сохранялась более-менее долгое время, то она часто была формальной и не имела ничего общего с теми отношениями, которые складываются в современных государствах между центром и регионами. Например, гибеллинский род делла Скала, правивший долгое время в Вероне, находился в тесных отношениях с Империей. В начале XIV в. делла Скала заплатили 17 300 флоринов Генриху VII за право быть имперскими викариями своего города. Это означало не только признание факта подчинения Вероны императору, но также выполнение своих обязанностей по отношению к сеньору. Тем не менее, когда в 1328 г. Кангранде делла Скала решил захватить Падую, нарушив волю нового императора Людвига IV Баварского, он получил викариат на Верону от папы Иоанна XXII. А преемники Кангранде продолжали искать имперского викариата у Людвига и у Карла IV не в последнюю очередь потому, что признание со стороны империи означало легитимизацию власти делла Скала в Вероне. Похожий случай – правление рода Малатеста в Римини. Этот род пришел к власти в 1295 г. в ходе государственного переворота, опираясь на местных гвельфов, и в 1355 г. получил викариат от папы, поскольку поддерживал тесные связи со Святым престолом, оказывая ему, в частности, военные услуги[744]. Можно сказать, что автократу в итальянском городе проще всего было править при наличии собственной военной силы, поддержки со стороны бюргерства и признания со стороны императора или папы. Отсутствие хотя бы одной из этих опор власти делало проблематичным сохранение позиций правящей семьи.

Власть королей над подданными была, конечно, прочнее, чем власть императора или папы над королями, но сильно отличалась от власти нынешнего суверена. В феодальной системе «контроль над средствами насилия не был монополизирован государством, он был олигополистически распределен среди владеющего землей нобилитета»[745]. Внутри европейских стран существовали враждующие друг с другом государства в государстве. Много спорных вопросов решалось не по закону, а силой. Например, только лишь в Лангедоке в период с 1251 по 1380 г. случилось от 58 до 82 феодальных войн (в зависимости от того, включать ли в это понятие наезды, поджоги, убийства или лишь вооруженные стычки). Возможно, их было даже больше, поскольку архивные сведения сохранились в основном лишь о тех стычках, в которые вмешивалось королевское правосудие и, соответственно, оставляло о них какое-то документальное свидетельство. В ходе такой феодальной войны сеньор мог, например, собрать пару сотен своих воинов и вторгнуться во владения непокорного вассала, разрушить его дом, спалить хозяйственные постройки, пограбить от души население, платящее ему ренту. И это происходило в Лангедоке практически каждые два-три года. А в 1360-х гг., когда после битвы при Пуатье без работы остался ряд наемников, участвовавших в Столетней войне, интенсивность феодальных войн повысилась. На севере Франции ситуация была не лучше. Короли постоянно запрещали «частные войны», а Филипп Красивый даже запретил их четырежды. В некоторых случаях это помогало, но в целом у монарха не хватало сил для решения данной проблемы[746].

Значительное усиление европейской централизации произошло в начале XVI в. Император Карл V (он же испанский король Карлос I) объединил под своим скипетром большой конгломерат земель, доставшихся ему от австрийского рода Габсбургов по отцовской линии и от испанской династии Трастамара – по материнской. Удачные браки предоставили ему столь крупную державу, какую другим монархам не удавалось завоевать силой оружия. Венгерский король Матьяш Корвин даже сострил по поводу маленькой Австрии: «Что другим дает Марс, тебе дает Венера»[747]. Под реально сложившиеся обстоятельства тут же стала формироваться теория. «В Священной Римской империи должен быть всего лишь один правитель, а не великое множество, – уверял Карл Габсбург германских князей в 1521 г. – Это не мое желание и не моя воля, это – традиция»[748]. В публицистике начала Нового времени и особенно в пропагандистских работах апологетов Габсбургов Европа «была соткана из монархий, учрежденных Божественной волей и в этом смысле выступавших под началом отдельных “суверенов”. Но притом сами эти монархи выстраивались в иерархическом порядке, образуя восходящую лестницу отдельных ступеней, венцом которой выступала фигура императора как главы всего европейского христианского мира, являвшегося старшим “сувереном” над всеми прочими. Никто не вправе посягать на “суверенные” права короля Франции в его владениях, но при этом сам король Франции подчинен воле высшего “суверена”, хранящего единство Церкви и христианского мира»[749]. Особенно энергично идею универсальной католической империи отстаивал канцлер Карла V Меркурино Гаттинара (выходец из Пьемонта) при непосредственной поддержке самого императора[750].

К традиционным религиозным представлениям о важности империи как формы единства христианского мира добавлялись представления юридические. «В XIV и XV вв. юристами была создана теория о передаче папой Львом III через Карла Великого титула римского императора от греков к немцам. <…> Защитники католической Церкви и имперского универсализма настаивали на том, что Священная Римская империя представляет собой наилучший образец политического и юридического устройства для всего мира»[751].

Казалось бы, наследственные права, военная мощь и юридические хитрости должны были в совокупности работать на Карла и обеспечить его победу в европейском масштабе. Однако одновременно с центростремительными существовали и важные центробежные силы, принципиально изменившие характер европейских государств. На смену христианскому универсализму начали приходить идеи совершенно иного типа. Малое государство стало мыслить себя не столько частью огромной иерархической структуры, сколько самостоятельной единицей, существующей не «вертикально», а «горизонтально» рядом с другими государствами. Левиафан сбросил старую кожу и явился на свет в новом обличье.