Дальнейшее содержание нашей книги постепенно переходит под гриф «совершенно секретно», как перешла в описываемое время и вся дальнейшая жизнь несбывшегося архитектора Юрия Шевченко. Непросто писать о том, чего и сам-то толком не знаешь, но, по счастью, кое-что на эту тему можно извлечь из некоторых воспоминаний и рассказов.
Итак, Юрий прибыл в Высшую разведывательную школу, знакомство с которой для него, как и для всех, началось с мандатной комиссии. Членами её, по словам Юрия Анатольевича, были «старшие товарищи, от полковника и выше, все уже матёрые разведчики». Ну, про «матёрых разведчиков» он узнал гораздо позже – как и про их звания, потому как все тут изначально были в штатском… «Старшие товарищи» задавали в основном вопросы ознакомительно-формального порядка: мол, почему согласились идти в разведку, какие перспективы службы видите? Ну и в том же роде, при том что всё это было уже не раз ранее проговорено и обсуждено. Так что теперь вряд ли кто смог бы ответить на вопросы так, чтобы ему в результате сказали: «Вы ошиблись, товарищ! Возвращайтесь в Москву и забудьте о нашем разговоре». О том самом разговоре на мандатной комиссии Юрий Анатольевич вспоминал так: «Мне в разведшколе задавали этот вопрос: “Скажите, как вы считаете, как можно использовать ваши знания архитектора в разведке?” Я говорил: “Извините, на этот вопрос я ответить не могу, потому что не знаю, что такое разведка”»10.
Прекрасный ответ! Но в интервью телеканалу «Россия–1» Шевченко был более конкретен: «Меня спрашивают: “Как вы считаете, Юрий Анатольевич (я уже стал по имени-отчеству!), не наносим ли мы ущерб архитектуре, приглашая вас в разведку?” Я сказал: “Да!” Я врать не любил людям: если я считал, что наносится большой ущерб архитектуре, я так и отвечал на поставленный мне вопрос, не юлил. Я говорю: “Вы наносите ущерб архитектуре, но я постараюсь стать разведчиком не хуже, чем я бы мог стать архитектором”. На этом вопрос был исчерпан».
Опять-таки – здорово! Без ложной скромности, с чувством собственного достоинства. Но ведь, вне всякого сомнения, «матёрые разведчики» знали, какие перспективы открывались перед Юрием по окончании МАРХИ, от чего он отказался. Стоило ли, так сказать, прибедняться? Недаром же есть такое понятие, как «ложная скромность». Хотя уже гораздо позже он не раз повторял, что «скромность украшает разведчика».
Гораздо важнее постановки этих шаблонных вопросов было решение вопросов конкретных. Во-первых, Шевченко был присвоен псевдоним – может, «Шевцов», может, и как-то по-другому – точно не помним, однако доподлинно известно, что начинался он на букву «Ш», как и его реальная фамилия, которую в стенах школы он никому не должен был называть. Это и приучение слушателей к конспирации, и защита от возможной утечки информации. Во-вторых, ему было предложено поступать на одногодичный факультет школы, что считалось определённой привилегией. Естественно, ты уже приступаешь к работе, даже, вполне возможно, отправляешься в заграничную командировку – заниматься романтическим, как всем поначалу казалось, делом, в то время как твоим однокашникам ещё целый год предстоит корпеть «за партами», постигая разведывательную науку. Предложение это было сделано ему по результатам экзамена по немецкому языку, ранее проведённого преподавателями школы. Результат экзамена у Шевченко был, разумеется, отличным – тут сомневаться не приходится. «У меня был полный курс немецкого языка, который я изучил, учась в Германии, – говорил Юрий Анатольевич в интервью “России–1”. – Там я учился в Веймарской высшей технической школе, где говорил с утра до вечера только по-немецки, иначе бы меня никто не понял. То есть была языковая среда. С другой стороны, я посмотрел на быт студентов, на их привычки, на их увлечения, как в быту они себя ведут, что было полезно потом в дальнейшем. Но очень важно, что перед этим я учился в Лейпцигском университете, где когда-то учился сам великий Гёте: там мы изучали немецкий язык. Сдал экзамены, после чего уже приступил к занятиям в Веймаре».
Впрочем, всё это нам уже известно.
В 101-ю школу принимались люди с высшим образованием, самым разным по профилю, а потому и с различным уровнем знания иностранного языка или языков. На одногодичный факультет зачислялись те, кто знал какой-то язык в полном объёме, пройдя соответствующий курс обучения в вузе. Обычно это были выпускники МГИМО, иняза (так в обиходе именовали Московский государственный педагогический институт иностранных языков имени Мориса Тореза), Академии внешней торговли (её, кстати, заканчивал Конон Молодый – «Бен») и ряда других учебных заведений, в том числе – журналисты-международники, которые хорошо знали язык. Юрий Анатольевич рассуждал: «Человек пишет в анкете: “Владею немецким языком в совершенстве, свободно”. Но это не совсем так, потому что в совершенстве язык знать нельзя, свободно – можно».
Пожалуй, это было маленькой сенсацией, когда на мандатной комиссии Шевченко отказался от предложения быть зачисленным на одногодичный факультет. «Старшие товарищи» были несколько удивлены: вполне возможно, что это был первый «отказник» такого плана за всю историю школы. Но Юрий уверенно заявил, что если уж он пришёл в разведку, то желает как следует освоить свою новую профессию, а потому хочет пройти полный, двухгодичный, курс обучения. Для тех же, кто с ним близко общался, в этом не могло быть ничего неожиданного: Юрий Анатольевич всегда и во всём стремился добиться идеального результата. Сам он объяснял это так:
Почему я отказался от годичного обучения? Не потому, что я боялся, что я не освою профессию – в этом я не сомневался, но я ведь ничего не умел делать: в армии не служил, на производстве не работал, жизненного опыта – кот наплакал… Я умел только учиться: учился, учился и учился. Всю свою жизнь! Да, это я умел хорошо, но я боялся, что сам не пойму, для чего я пришёл в разведку. Вопрос мотивации является главным, я думаю, не только у разведчиков, но и вообще главным в жизни каждого человека. Каждый из нас задумывается: для чего ты пришёл в этот мир? Конечно, кто-то считает, что только для того, чтобы вкусно есть и сладко спать, много иметь и ещё чем-то себя обогатить… Нет, по-моему, для того, чтобы оставить на Земле какой-то свой след, что-то сделать для людей, чтобы о тебе осталась хотя бы добрая память. Это самое высшее предназначение в жизни. Так я думал, и так я думаю до сих пор. А я не знал, для чего я пришёл в разведку – не зачем, а для чего, что я должен сделать того, что является самым главным.
Вот такая философия и такой воистину «гамлетовский вопрос», точный ответ на который Юрий скоро сумеет найти, что совсем не удивительно при его системном мышлении.
Итак, всё было решено, и казалось, что никакого обратного пути нет. Но вдруг появился не то что обратный – скорее даже параллельный путь. Вот как нам рассказал об этом сам Юрий Анатольевич:
Когда я поступил в 101-ю школу, мне вдруг пришёл документ из Архитектурного института с серьёзным выговором: «Вы зачислены в аспирантуру. Ваш руководитель – такой-то. Просим явиться на занятия!» А я тут, в школе… Это уникальный случай: не только без заявления, без экзаменов – просто так зачислен, и всё!
Я прихожу к своему начальнику направления: «Вот, есть такое предложение. Великолепное! Давайте сделаем так: я за два года сделают кандидатскую диссертацию архитектурного содержания, учась здесь (потому что мой диплом – это уже фактически была диссертация), и одновременно закончу аспирантуру. Представляете, ко времени окончания у меня уже будет три языка: русский, немецкий и французский. Кандидатская диссертация – это же будет железное прикрытие для ЮНЕСКО! Такие люди там нужны! Ведь отбирает-то международная комиссия…» – «О, интересно!» – отвечал он.
Я был наивный человек, а мой руководитель оказался ещё более наивным полковником. Он посоветовался с кем нужно, и ему отвечали: «Ты что?! Отлуп немедленно! В ЮНЕСКО места – да там очередь стоит из детей членов Политбюро! И мы туда сунемся…» На этом всё дело и закончилось.
Добавить тут вроде бы и нечего. Хотя стоит заметить: дети Сталина, Фрунзе, Микояна, да даже и Хрущёва, шли в военную авиацию. Дети чиновников-шестидесятников стремились в ЮНЕСКО…
Разведчик-нелегал Вадим Михайлович Майоров обучался в 101-й школе за несколько лет до «Шевцова», именуясь здесь «Владимиром Мартыновым». Насколько нам известно, за то недолгое время, что прошло после его выпуска, в учебном заведении мало что изменилось. В своей книге «Явка в Копенгагене» Майоров писал:
Школа наша располагалась в лесу, в районе Реутова. Во время войны там готовили диверсантов…
Все здания школы, кроме гаража, были бревенчатыми, в два этажа. Центральное место занимал учебный корпус. Два общежития стояли поодаль, на некотором расстоянии одно от другого. То, которое находилось ближе к учебному корпусу, предназначалось для тех, кто проходил годичный курс обучения. Там обучались солидные ребята, уже знавшие языки и имевшие опыт работы за рубежом…
Наше двухэтажное общежитие стояло на отшибе, около спортивной площадки. Оно было ещё довоенной постройки, со скрипучими крашеными полами. Зимой там сухо, тепло и уютно, а летом – прохладно.
По весне всё утопает в сирени, вокруг шумят ели. У входа в нашу войсковую часть расположены хозпостройки: гараж, санчасть и баня11.
Для полноты картины – чтобы было понятно, что обучение проходило не в каких-то тепличных, элитарных условиях, – несколько строк из воспоминаний последнего руководителя советской разведки Леонида Шебаршина[25], который вроде бы учился одновременно с Шевченко. Он, выпускник МГИМО, имевший даже некоторый опыт дипломатической работы, был одногодичником, так что насколько он был знаком с Юрием и был ли тогда вообще с ним знаком, мы не знаем:
Впервые в жизни размещаюсь в общежитии. В двухэтажном деревянном доме довоенной постройки начинают ветшать стены, кое-где немного прогибаются полы, но тепло и уютно зимой, а весной в окна стучатся ветви сирени.
В комнате пять постоянных обитателей, все с некоторым житейским опытом, есть даже свой кандидат наук. Мы все поменяли профессию. Домой отпускают только по субботам с возвращением к утру в понедельник12.
Вадим Майоров, кстати, жил в комнате на четверых, а вот в каких условиях проживал Шевченко, мы не знаем – вряд ли лучших. Но и Юрий Анатольевич, москвич, как и Шебаршин, и так же, как он, не знавший ранее общежитий, тепло вспоминал свою разведывательную alma mater: «Великолепное такое уютное местечко с небольшими деревянными, частично кирпичными зданиями, с великолепными подсобными хозяйствами, большое хозяйство было».
Уточним, что судьба Вадима Майорова, оперативный псевдоним «Олег», сложилась трагично: он оказался жертвой предательства. В 1970 году Майоров, совершенно неожиданно, был арестован в Аргентине – с женой и двумя маленькими дочками. Семья была переправлена в Соединённые Штаты Америки, где находилась под стражей, однако в январе 1972 года сумела бежать. По прибытии в Москву «Олег» докладывал руководству, что, по его пониманию, в разведке появился «крот»: уж слишком неожиданным и немотивированным оказалось их задержание, не были предъявлены какие-либо улики, зато уже при аресте было сказано, что он – офицер советской разведки. К тому же противная сторона знала настолько много, что ни основной вариант легенды, ни отступной спасти разведчика не могли. «А что можно было сделать, – рассказывал нам Вадим Михайлович, – если их “консультировал” наш бывший сотрудник, который все эти варианты прекрасно знал!»
Галина Васильевна вспоминает про время учёбы Юрия Анатольевича: «Юра приезжал домой на выходные всегда воодушевлённым. В Школе он также был сначала комсоргом группы, а позже был избран в комсомольское бюро. Там он начал изучать с “нуля” французский язык, а также основы оперативной работы. Всех слушателей не раз проверяли “на стойкость”, сообразительность, быстроту реакции на новый поворот событий. Так, например, летом 1964 года у них проводился десятидневный поход с оперативными заданиями».
Сказанное созвучно с тем, что писал «Мартынов»: «Очень интересными для нас были спецдисциплины. Обучение основам и приёмам ведения разведки за рубежом. В общем и целом, это крайне сложное и очень своеобразное занятие – разведка»13. С ним полностью соглашался и Шебаршин: «Невероятно интересными показались специальные дисциплины, то есть обучение основам и приёмам разведывательного ремесла. В последующие годы в нашей среде получил официальное распространение термин “разведывательное искусство”… Принадлежность к области искусства, а не ремесла, многих возвышало в собственных глазах»14.
«По окончании 1-го курса, – вспоминал «Мартынов», – на территории школы – месячные лагерные сборы, которые были посвящены спорту и военно-прикладным дисциплинам – самбо и стрельбе из пистолета. Мы регулярно бегали кроссы по лесным дорожкам, играли в баскетбол и волейбол. В зимнее время почти каждый день удавалось походить на лыжах вокруг территории школы. Многие предпочитали хоккей с шайбой. Яростные схватки продолжались до полуночи при свете прожекторов…»15
А вот – хотя бы некоторая информация по учёбе в этой особой школе из воспоминаний Шебаршина:
Фотография во всех её специальных вариантах, изготовление микроточек, тайнопись, средства связи, средства негласного съёма информации, основы приобретения источников и работы с ними, методика ведения наружного наблюдения и приёмы его выявления – всё это было ново и чрезвычайно увлекательно.
Венцом всего были практические занятия в городе, продолжавшиеся несколько дней. Надо было провести ряд операций по связи с агентом, включая личную встречу. Сложнейшая задача заключалась в том, чтобы убедиться, нет ли за тобой слежки («выявить наружное наблюдение»), чтобы не позволить контрразведке зафиксировать проведение операции и, упаси Боже, не вывести её на источника.
Выявить наружное наблюдение, определить состав работающей за тобой бригады – задача очень непростая. С нами работали профессионалы Седьмого управления КГБ, проходящие здесь переподготовку. По окончании занятий сравниваются отчёты слушателя разведшколы – объекта наблюдения и отчёты наблюдающих. […]
Это была игра, но велась она по настоящим правилам, требовала настоящего нервного напряжения, выдумки и просто физической выносливости. Игра приобщала слушателей к профессии, посвящала в профессиональные тайны, сплачивала нас в корпорацию16.
Зная про художественные способности Юрия (а про него тут, пожалуй, знали гораздо больше, нежели он сам про себя знал), его сразу же ввели в редколлегию стенной газеты. Давай рисуй газету! Газета, как вспоминал Юрий Анатольевич, была шикарной: целых восемь ватманских листов на подрамниках, планках – прямо-таки как в МАРХИ они делали. Но главное – это содержание газеты. Среди слушателей оказалось немало профессиональных журналистов, которые буквально соревновались друг с другом, стремясь показать «товар лицом», то есть выказать себя, свои профессиональные качества, что, естественно, должно было сказаться в последующем на их судьбе. Так что тексты были очень интересные, а Юрий оформлял газету, стараясь, чтобы её вид соответствовал качественному содержанию. Благодаря этой газете и произошло, скажем так, его лёгкое соприкосновение (потому как тогда не было ни знакомства, ни даже какого-то общения) с тем человеком, с которым впоследствии и на долгие годы окажется тесно связана его судьба. Юрий Анатольевич рассказывал нам:
Впервые я увидел Юрия Ивановича Дроздова[26] в 1963 году. Мы с ним вместе учились в нашей Высшей разведывательной школе… Но – как вместе? Он-то уже был заслуженный оперативный работник, прошёл войну, он был в звании подполковника тогда, был старшиной УСО, «факультета усовершенствования». Группа там интересная была: все заслуженные уже офицеры, многие из них прошли огни и воды… Там были и почётные сотрудники Госбезопасности, и люди, награждённые орденами и медалями.
Интересно, почему-то Дроздов сразу привлёк моё внимание. Человек этот притягивал к себе своим поведением, своим обаянием. Мои сведения о нём были самые общие: что он фронтовик, что у него немецкий язык. Где он работал, никаких подробностей я не знал – и мы не интересовались. Это был принцип. И вообще, я был «первоклассник», а этот уже «выпускник». Между такими категориями не то чтобы дружбы – какого-то даже знакомства быть не могло. Мы с ним ни одним словом не перемолвились в школе.
Дроздов тогда ещё не был руководителем (впоследствии – и легендой) нелегальной разведки, а его недавнее участие в операции по обмену так называемого Рудольфа Абеля, когда он превращался в мифического абелевского «кузена Дривса», было скрыто под покровом строжайшей тайны. Хотя приходится признать, что всем стараниям вопреки противоположная сторона не очень-то поверила в этого самого родственника. Джеймс Донован[27] так писал о нём в своей широко известной книге «Незнакомцы на мосту. Дело полковника Абеля»: «“Кузен Дривс” не проронил ни слова. Это был худой, суровый на вид человек, лет пятидесяти пяти. Он всё время сжимал и разжимал свои могучие кулачищи, и я мысленно отнёс его к типу “Отто-вешателя”. Он, вероятно, был из восточногерманской полиции»17.
А вообще-то – здорово! Всем понятно, что на подобных операциях обычно присутствуют «подменные» родственники, но вот то, что Донован не распознал в Дроздове советского офицера, приняв его за гэдээровского полицейского, а то и вообще – за человека типа «ветерана Второй мировой войны» эсэсовца Отто Скорцени[28], оно замечательно. Ну и было ещё несколько успешных операций, в ходе которых Дроздову приходилось превращаться в «немецкоподданного». Весьма результативно отработав в Аппарате уполномоченного КГБ СССР при Министерстве госбезопасности ГДР, он приехал на родную землю, готовый к выполнению новых задач, однако произошла некоторая заминка, о которой Юрий Иванович так писал в своей широко известной книге «Вымысел исключён»:
После возвращения из Германии, несмотря на положительные результаты в работе, мне не нашлось места в центральном аппарате нелегальной разведки. Для него я был новичком. Хоть и опытным, но новичком, а таких туда брали неохотно. К тому же, тогдашнему руководству были известны мои взгляды на организацию работы и использование нелегалов, что отдельными руководителями воспринималось в 1963 г. с опаской и настороженностью.
Я не стал спорить и был направлен отделом кадров на курсы усовершенствования оперативного состава (УСО). Учёба на курсах, обилие свободного времени давали возможность проверить правильность своих взглядов, ознакомиться со взглядами на организацию и ведение разведывательной деятельности других сотрудников разведки18.
А вскоре был Новый – 1964-й – год. Редколлегия «школьной» стенной газеты готовила новогодний, праздничный выпуск, который, разумеется, по своему качеству должен был превзойти все бывшие ранее. И вот что вспоминал Юрий Анатольевич:
Я решил на Новый год нарисовать дружеские шаржи на всех, кто мне нравился… В школе Юрий Иванович был такой же, каким фактически оставался до конца жизни. Не очень кудрявый, поэтому подпольная кличка у него была «Череп».
И вот я думаю: как же Юрия Ивановича нарисовать? А он был старшина УСО, и я думаю: надо с затылка сделать дружеский шарж, и все его узнают. Вот так он стоит, раскинув такие длинные руки, а перед ним – товарищи с его факультета. Получилось – «папа» держит своих слушателей с УСО.
Такая была наша первая встреча.
Между тем судьба Дроздова на ближайший период уже была решена и повернула в новое, совершенно неожиданное русло, так что мы даже не знаем, увидел ли он произведение Шевченко или нет. В конце декабря Дроздову было приказано прервать учёбу и готовиться к отправке в Китай в качестве резидента.
А Юрий Анатольевич продолжал успешно учиться. И вот тому подтверждение – рассекреченный фрагмент из, как это официально названо, «Справки периода учёбы в Школе 101»:
Во время учёбы на первом курсе Шевченко Ю. А. проявил себя с положительной стороны во всех отношениях… Один из наиболее добросовестных, способных и всесторонне развитых слушателей… С большим интересом осваивает новую для него профессию разведчика… Имеет хорошие языковые способности… изучает французский язык, много и упорно над ним работает… обладает очень хорошей работоспособностью, трудолюбием, серьёзностью и вдумчивостью… Элементы робости и невнимательности у него не отмечались, но застенчивость и рассеянность в какой-то степени имеют место, но они не присущи его характеру, а скорее происходят от его молодости и недостаточности жизненного опыта, поэтому, работая над собой в этой области, Шевченко Ю. А. без особых усилий сумеет от них избавиться.
Уточним, что мы здесь ничего не сокращали: все многоточия проставлены в полученной нами справке, а что именно там было написано ранее, этого нам знать не дано. Или – не положено.
Тем временем предсказания Вольфа Мессинга продолжали сбываться. Год тому назад он, помнится, говорил Галине, что она не совсем здорова – и в этом он также оказался прав. Вообще для Галины – молодого специалиста и молодой мамы – это было очень непростое время, особенно если учесть, что мужа она видела лишь по выходным. По распределению она работала в крупном архитектурно-конструкторском отделе Государственного проектного института № 6 (ГПИ–6) и, как недавний выпускник, была, что называется, на подхвате. Счастье, что Катеньку удалось устроить на «пятидневку» в ясли. Хотя какое там «счастье», когда семья собиралась вместе лишь в субботу вечером!
Ну а тут ещё, как было предсказано, проявилась та самая болезнь: 11 июня Галину прямо с работы увезли с приступом аппендицита, осложнённым перитонитом, и срочно прооперировали. Состояние было очень тяжёлым, но Мессинг, опять-таки, был прав: всё обошлось.
Зато у Юрия, кажется, всё было хорошо и замечательно: учёба шла прекрасно, ну и всё прочее также было на уровне. Однако в самой-самой глубине его души жил какой-то «червячок сомнения», что ли… Иногда нет-нет, да и возникала мысль о том, правильно ли он сделал, уйдя в разведку. Не то чтобы он боялся, что не освоит эту непростую профессию, нет, процесс освоения проходил успешно, но были опасения совершенно иного плана. Шевченко не знал, что нужно сделать для того, чтобы почувствовать себя состоявшимся разведчиком, понимать, что он достиг в этой профессии каких-то реальных вершин.
По жизни он всегда был максималистом, стремился к наивысшему результату. Совсем ещё недавно, в МАРХИ, он просто знал, что сотворит какое-то воистину необыкновенное произведение искусства (недаром же на всех конкурсах, в которых он участвовал, Юрий получал только первые премии) и тем докажет свою профессиональную состоятельность. Вот и здесь, в школе, он думал о том, что уж если он пришёл в разведку, то ему надо сделать нечто такое, чего до него ещё никто не сделал. Но что именно? Каких-то определённых критериев в этой новой для него работе не было, поэтому он не понимал, к чему следует стремиться, и боялся так и не понять, для чего он пришёл в разведку. В одном из своих интервью Шевченко сформулировал это так: «В архитектуре я уже знал, как, условно говоря, создать свою “Мону Лизу”, то есть нечто уникальное, подобного чему свет не видывал. А в разведке… Как это можно понять?»
То, что я сейчас скажу – не придумка автора, и, чтобы подчеркнуть это, говорю от первого лица! Как раз сегодня, после того как я написал про сомнения Юрия Анатольевича, мне неожиданно позвонил тот самый генерал, которого мы называем Владиславом Николаевичем. Заговорили, разумеется, и про Шевченко, куратором которого, оказывается (я это только сейчас узнал), некоторое время был мой собеседник. Владислав Николаевич сказал так: «По-моему, из всех “жемчужин” нелегальной разведки эта – самая весомая!» Очень своевременна данная оценка!
Так вот, по словам Юрия Анатольевича, он ни разу не пожалел о том, что решил учиться в 101-й школе два года. Жаль, что об этой учёбе много не расскажешь, но заметим, что, среди всего прочего, он стал овладевать французским языком. А ещё были очень интересные приглашённые лекторы. Особенно – до конца его дней! – запомнились Юрию Анатольевичу две лекции.
Во-первых, его просто поразил Николай Константинович Байбаков[29] – государственный деятель крупного масштаба, мудрый, интереснейший человек. Он рассказывал о месте разведки в государственной структуре, о предназначении этой службы – в масштабах государства. Но, пожалуй, особенную реакцию слушателей вызвал его рассказ о том, как осенью 1942 года Сталин командировал его, молодого заместителя наркома нефтяной промышленности, на Северный Кавказ, в район Грозного. «Товарищ Байба́ков, вы должны подготовить нефтяные скважины к взрыву, чтобы не дать немцам их захватить. Если немцы их захватят – мы вас расстреляем! Но если вы их взорвёте, а немцы до них не дойдут, мы вас также расстреляем! Хорошей вам поездки, товарищ Байба́ков!» – по-доброму улыбнулся Верховный. Что ж делать, в то время даже высшие государственные чиновники несли реальную ответственность за свою деятельность.
Во-вторых… Но тут опять-таки лучше всё передать словами самого Юрия Анатольевича из нашего разговора, потому как та лекция имела для него, что называется, судьбоносное значение, помогла разрешить его тогдашние сомнения:
Заведующий Информационным отделом ЦК читал нам лекцию об информационной работе разведки… Тема сама по себе сухая, можно было заснуть!
Но нет, товарищ из ЦК читал лекцию ярко, это был увлечённый человек, по-настоящему знающий предмет и любящий своё дело. Когда человек рассказывал не по бумажке, не нудно и кисло, а с увлечением, это захватывало и его, и нас, слушателей.
Он объяснял, какая бывает секретная информация противника: «Confidential», «Secret», «Top secret»[30]… А в завершение своей лекции он сказал так: «Но каждому из вас я желаю одного – получить в жизни своей хотя бы один подлинный документ с высшим грифом секретности НАТО, с грифом “Cosmic”»[31].
Известно, что круг лиц, допущенных к документам «Cosmic», весьма ограничен, а разглашение содержащейся в них информации является уголовным преступлением.
Вот, ради этого, понял я, мне и нужно было учиться – чтобы это услышать! Помню, кончилась лекция, все ребята разошлись, а я остался в классе, и я себе сказал: «Слушай, мил человек! Если ты не получишь добытый своими руками, своими силами хотя бы один документ с грифом “Cosmic”, то придёт время, когда ты будешь старый (я в это не верил, но всё-таки представлял, что такое может быть!) – и придёт время “воткнуть штык в землю”, и если ты не получишь ни одного документа с грифом “Cosmic”, то тебе придётся честно себе сказать, что ты прожил жизнь напрасно».
Мне стало жутко! Но я сказал себе: «Надо делать! Вот это – цель твоей жизни». И я шёл к этой цели рука об руку с Юрием Ивановичем Дроздовым. Вот это нас связало.
Не поверите! У нас есть «информационные дела». В каждом томе – 300 страниц. Точнее, не менее трёхсот страниц – тогда ты имеешь право сдать в архив это «информационное дело». У меня таких дел – более трёхсот томов по триста страниц каждый. И причём это подлинные документы. Сколько там «Cosmic», я уже и не считал. Много!
1965 год подходил к середине. Учёба Юрия Шевченко в Высшей разведывательной школе заканчивалась. Впереди, совсем уже близко, была самостоятельная работа. Но это ему только так казалось.